НОВАЯ ГАЗЕТА | КГБ с доставкой на дом

Материал старый, ещё ноября прошлого года. Но как-то мимо прошёл, а ведь рассказывает о том, как супруга бывшего кандидата в белорусские президенты Андрея САННИКОВА, недавно-таки написавшего на имя действующего президента прошение о помиловании (и, судя по всему, под изрядным давлением, хотя МВД это отрицает – ага, конечно, сознаются они…), начинала свой домашний арест. Ирина ХАЛИП, собственно, и подзаголовок такой оставила – “Как начинался домашний арест”.

Я сидела в микроавтобусе с тонированными стеклами во дворе своего дома и смотрела на улицу. Отныне моей квартирой распоряжался КГБ, и домой я могла попасть только под конвоем. Я видела, как минут через десять после того, как «группа захвата» вошла в подъезд, оттуда вышла моя свекровь. Она растерянно смотрела по сторонам — наверное, искала меня. Но за тонированными окнами микроавтобуса было невозможно ничего и никого рассмотреть.

Спустя полчаса я узнала, что в гостях у нас была не только свекровь — еще и сын моего мужа от первого брака Костя с женой и маленькой дочкой Верочкой. Когда в квартиру ввалились кагэбэшники, никто не удивился.

— Что, опять обыск? — устало спросила моя мама. За полтора месяца она уже пережила три обыска.

— Всем посторонним покинуть помещение! — велели люди в штатском.

— А в чем дело?

— Сейчас сюда привезут Ирину Владимировну.

Больше они ничего не сказали. Костя с женой и дочкой начали собираться. Свекровь пыталась отстоять свое право находиться в нашей квартире: «Я бабушка Дани!» Ей ответили: «Зато вы не являетесь близким родственником Халип». И выгнали.

Мои родители ничего хорошего от этой публики не ждали. Они думали, что меня привезли для какого-нибудь следственного эксперимента — или куда там еще из тюрем вывозят подследственных. Мысль о домашнем аресте им вообще не приходила в голову, как не приходила и всем моим родственникам, коллегам и друзьям. Этого не мог предвидеть никто. Родителям ничего и не сказали. Оставили дверь открытой нараспашку и куда-то ушли. Сказали: «Ждите».

А мне открыли дверь микроавтобуса. Я под конвоем, с трудом сдержавшись, чтобы рефлекторно не сцепить руки за спиной и не встать лицом к стене у подъезда, шла к себе домой. И понимала, что мне домой не хочется. В тюрьме все было понятно. Но как жить с кагэбэшниками в одной квартире,  я не представляла. Только догадывалась, что это будет еще хуже, чем в тюрьме. Собственно, так оно и получилось.

Правда, желание увидеть сына в тот момент, когда мы с конвоирами вышли из лифта, было сильнее любых сомнений и мыслей о будущем. Дверь квартиры была распахнута, и в дверном проеме, в луче электрического света, стоял сын Даня. Тогда ему было три с половиной года. В колготках он казался еще более тонконогим. Даня не сделал ни шага мне навстречу. Он смотрел с недоверием. Я побежала, и он удивленно спросил: «Алиса?!» И прыгнул мне на руки.

Это была наша дотюремная игра. Посмотрев как-то мультик про спасателей диких животных Диего и Алису, Даня объявил, что отныне он — Диего, а я — Алиса. Слово «мама» ушло из обихода минимум на полгода. Потом мне рассказывали родители, как тележурналисты, снимавшие сюжеты в нашей квартире, спрашивали Даню: «Кто тебе подарил эту игрушку?» По их замыслу, он должен был печально говорить: «Мама…» А он отвечал: «Алиса». Коллеги терялись — кто такая Алиса? А это всего лишь спасительница диких животных из мультика.

Сын повис на мне с явным намерением больше никогда не слезать, не отпускать, не расставаться. А я понимала, что нужно что-то объяснить.

— Диего, послушай! — бодрым Алисиным голосом говорила я. Боже, какую ахинею я несла! Но что я еще могла объяснить трехлетнему человеку про этих в штатском? — На меня напали плохие дяди. А эти дяди — хорошие. Они меня спасли и теперь будут охранять, чтобы на нас больше никто не нападал.

— А где твой чемодан? — Даня покосился на тюремный «кешер».

— Плохие дяди украли! — обрадовалась я дополнительному доказательству. Теперь сын точно не спросит, что я ему привезла из столь долгой командировки. Но он и не собирался спрашивать. Даня забыл, что из командировок родители привозят подарки. Он просто висел на мне. Я, прижимая Даньку, пыталась обниматься с родителями, а кагэбэшники тем временем пошли по квартирам в поисках понятых. Суббота, десять вечера.

Наверное, полчаса они ходили по подъезду. Нашли всего лишь одного человека откуда-то с нижних этажей. Наконец додумались позвонить в соседнюю дверь. Открыла соседка Вера, милая пожилая женщина.

Сначала Вера обрадовалась, и мы обнялись.

— Вас насовсем привезли?

— Не знаю.

— Я не понимаю, чего они хотят от меня. Но если вы считаете, что это может вам навредить, я не согласна!

— Да нет же, Вера, мне, наоборот, это поможет! Чем быстрее они найдут понятых, тем быстрее большая их часть уберется отсюда.

— Тогда я согласна.

На этот раз в доме искали не ледорубы, арматуру и деньги, а компьютер. Ну разве не идиоты: сами забрали, сами же и ищут. Долго бродили вокруг осиротевшего модема и глубокомысленно обсуждали, является ли он сам по себе средством связи и можно ли посредством модема, не имея компьютера, «выйти в эфир»? В конце концов решили большинством голосов, что все-таки нельзя.

Когда толпа гэбистов уходила, двое занявших пост смотрели им вслед с искренней завистью: вам-то хорошо, вы отмучились, а нам в этом логове бандитизма еще нужно ночь продержаться… Мне было в тот момент действительно все равно: мы не могли наговориться с сыном. Но когда дверь все-таки хлопнула, пришлось смириться с действительностью в виде двух офицеров КГБ, которым теперь принадлежали ключи от моей квартиры.

Папа засобирался домой. Он не мог находиться в одной кубатуре с кагэбэшниками. Мама, наоборот, заявила, что никуда отсюда не уйдет, потому что не может оставить нас с Даней с этими людьми в замкнутом пространстве.

— Мама, не нужно оставаться в этом аду, — уговаривала я ее. — Иди домой, а завтра приходи. Вы с папой — единственные, кому разрешено со мной общаться.

— И что будет, если я уйду? — справедливо заметила мама. — Утром ты обнаружишь, что в доме кончился хлеб, или молоко, или овощи, а попросить меня зайти в магазин не сможешь. Нет уж, я остаюсь.

Кагэбэшники тихо стояли в прихожей.

— И что мне с вами делать?

— Да ничего, — сказали они, — дайте нам два стула или даже табуретки, мы тут посидим.

Я принесла им стулья. Кагэбэшники сели. Сначала я даже обрадовалась — сидят себе в прихожей, в комнаты не рвутся, — но потом поняла, что диспозиция страшно неудобна для нас. Проход из гостиной или кухни в спальню или наоборот — мимо них.

Уложив Даню, мы с мамой наконец заговорили. Вернее, говорила она. Оказалось, что мне и рассказывать-то почти нечего — тюрьма как тюрьма.

— Ну хоть про следствие расскажи, что там происходит?

— Мам, да какое следствие? Его нет, не было и не будет. Собрали целую следственную группу идиотов, которые должны выполнить команду и сочинить многотомное дело. Не о чем говорить.

Мне действительно не о чем было говорить. Ну не рассказывать же маме, как мы выщипывали брови в тюремных условиях. Не объяснять же ей, что допрашивали меня два раза, и абсолютно формально, для галочки, просто потому, что в любом деле обязательно должен быть протокол допроса подозреваемого и протокол допроса обвиняемого. А потом больше месяца я сидела просто так, с перерывом на детектор лжи, но этим занимались совсем другие люди. Не обсуждать же вертухаев:  «Этот добрый, кипятильник может дать вне расписания, а тот, скотина, ни за что не даст». Дома стало ясно, что в тюрьме не так страшно — там ты надежно отделен от мира железной дверью. А вот дома, когда туда вваливаются враги — от ментов и гэбистов до органов опеки, — и чувствуют себя вправе распоряжаться чужой жизнью и собственностью, действительно страшно.

Так что ночью говорила мама. Она проявила удивительную осведомленность:

— А ты знаешь, что у вас в камере была «наседка»?

— Конечно, но ты-то откуда знаешь?

Оказалось, наши с сокамерницами опасения по поводу того, что родственники «политических» с родственниками «экономических» будут чувствовать классовую вражду, не подтвердились. Сначала на наших родных действительно смотрели не слишком радостно — все-таки сразу почти сорок человек, очереди с передачами увеличились. А потом помогали и советовали — у многих родственники сидели много месяцев, и опыт стал бесценным.

Мама рассказывала, как вваливались в наш дом с обысками, как пытались забрать Даню в детдом, как в квартире было некогда сесть на диван и отдохнуть, потому что кроме гэбистов с обысками там побывали все мировые телекомпании, западные послы, друзья, знакомые — и незнакомые люди. Я не могла привыкнуть к тому, что я дома, и не хотела привыкать. Это был не дом. В тот момент я окончательно поняла, что нет никаких «домашних очагов» и круглых столов, за которыми собирается семья. Есть только ключи, и это единственный символ дома. Если у тебя отбирают ключи, ты можешь хоть все пространство заставить круглыми столами с уютными скатертями — это все равно будет тюрьма или барак.

Под утро я вышла покурить. Опустевшие стулья в прихожей казались скелетами. Кагэбэшники мирно спали в гостиной. Один на диване, второй — в кресле-качалке. Кажется, им было хорошо.

НОВАЯ ГАЗЕТА | Скамейка запасных, или как “кагэбэшники” начали “размножаться”

Сотрудница “Новой газеты” и по совместительству супруга экс-кандидата в белорусские президенты Андрея САННИКОВА с каким-то непонятным усердием продолжает “сливать” некогда, как бы помягче сказать… “охранявших” её работников КГБ. При чём сама всё, судя по всему, понимает, потому как прямо по тексту отмечено, что на её вопрос “А где Витя?” ей отвечают: “А Витю отстранили из-за панибратских отношений”. В данном случае её визави шутит, но в каждой шутке только доля шутки, и такая возможность – отстранения и-за неформально хорошего отношения к “объекту” – вполне себе может оказаться реальностью.

Или это такая форма мести, но не отдельным работникам КГБ, а службе в целом, мести за все мытарства: и лично г-жи Халип, и её многострадального супруга, их ребёнка, её родителей и т.д.? Но это же низко, Ирина Владимировна: причём здесь парни, просто делающие свою работу, – и ведь неплохие в человеческом отношении парни, о чём сами пишите?! А если, напротив, целью является показать, что не всё злодии в белорусских спецслужбах служат, а есть нормальные люди, и именно что – люди? Но тогда, тем более – при чём тут эти парни, “замечательные” качества которых Вы так живо описали?

Впрочем, вопросы это всё больше риторические … Соответственно, самое время перейти, собственно, к материалу автора “Новой газеты” Ирины Халип – “Скамейка запасных: как кагэбэшники начали размножаться”.

За первые два месяца домашнего ареста я изучила все повадки и привычки кагэбэшников. Их было шестеро, по двое в смену, и заступали они на службу без всяких сбоев и подмен. Я знала, что Миша любит разговаривать по телефону, сидя в сортире, а Сергей никогда не закрывает дверцу микроволновки, Леша любит «Шансон-ТВ», а Витя — историческую литературу и Галича, Андрей приносит с собой портативный DVD-плеер, а Михаил круглосуточно читает электронные книги. Но через два месяца началась настоящая круговерть новых лиц. И ближе к суду смена весельчаков начала шутить, что меня пора убить, поскольку весь личный состав КГБ я уже знаю в лицо.

Все началось с замены именно в паре весельчаков-десантников. Однажды на дежурство Леша пришел не с Витей, а с незнакомым улыбчивым человеком. Тот представился Денисом.

— А где Витя? — Я, как бы то ни было, худо-бедно привыкла к этим шестерым (вернее, убедила себя в этом), и всякое вторжение нового человека казалось мне возможной катастрофой. Кто знает, чего от них, новых, ждать и зачем их сюда присылают?

— А Витю отстранили, — загоготал Леша, — из-за панибратских отношений!

Как оказалось, Леша шутил, а Витю просто отправили в командировку. С тех пор Денис время от времени заменял то одного, то другого в смене весельчаков. И абсолютно соответствовал их стилю общения — открытому и дружелюбному. В первый же день он мне в подробностях рассказал, что презирает тех, кто смотрит «Шансон-ТВ» (красноречивый взгляд в сторону Леши), а сам любит смотреть соревнования по снукеру на «Евроспорте». Что своим детям он не позволяет ложиться спать позже восьми вечера. Что он заядлый рыбак — на этой фразе Денис достал мобильный телефон и начал демонстрировать фотографии своего улова в разных местах и в разные годы. Потом моим родителям тоже был выдан кредит доверия — перед ними жестом фокусника появлялся мобильный телефон с рыбьим фотоальбомом. От нас требовался минимум — восхищаться и всплескивать руками, чтобы Денис был абсолютно счастлив.

Леша и Витя в отсутствие Дениса над ним подшучивали, но добродушно. «Дёня всех подкупает своей простотой», — как-то сказал Леша. В этом была сермяжная правда. Если кого мы с мамой и не могли воспринимать как классового врага — так это Дениса. Он всегда сиял улыбкой, был готов помогать, ходил с моей мамой на балкон курить и всячески ее убеждал: «Вы не волнуйтесь, Люцина Юрьевна, все будет хорошо! Ваша дочь непременно выйдет на свободу, не может быть, чтобы ее посадили. Вот я уверен, что потерпеть осталось совсем чуть-чуть!» Мама была ему благодарна.

Однажды Денис пришел утром с заранее виноватым выражением лица и с порога осторожно спросил:

— Владимировна, а какие у вас планы на вечер?

— А вы что, хотите меня куда-нибудь пригласить? — вяло огрызнулась я.

— Понимаете… — затеребил он куртку. — Сегодня вечером Лига чемпионов. Может быть, вы смотрите?

— Нет, не смотрю.

— А может, дадите мне посмотреть?

— Не знаю. Вечером Даня смотрит перед сном мультики.

— А может, вы его уговорите лечь пораньше?..

Потом, ближе к вечеру, пришла мама, и Денис начал «обрабатывать» ее. Шел за ней курить и расписывал прелести грядущего матча. Мама — давняя футбольная болельщица, но тут повела себя жестко: «В этом доме хозяйка — моя дочь. Так что все переговоры ведите с ней».

Денис ходил за мной по пятам и гундел весь день. В конце концов — уломал и в девять вечера счастливо и расслабленно угнездился на диване в гостиной. В кабинете в это время Витя читал «Александра II» Эдварда Радзинского. Мне было решительно некуда податься, и я, напялив куртку, решила провести вечер в тишине на застекленной лоджии: «Ну вот, весь дом занят кагэбэшниками. Мне тут уже негде жить. Ладно, хоть посижу в тишине, с книгой и сигаретой. Давно не приходилось сидеть в тишине…»

Но в тишине я просидела недолго. Денис радостно заколотил в дверь: «Владимировна, один-ноль!!! Пустите покурить, там реклама!»

Чуть позже, когда очередная смена, в которой были и вовсе уже незнакомые люди, пыталась напроситься на Лигу чемпионов, я решила, что больше никаких удовольствий вроде вечернего футбола кагэбэшникам в моем доме не обломится. И твердо заявила:

— Нет, у меня другие планы на вечерний просмотр.

— А что вы будете смотреть?

— «Фабрику звезд»! — сказала я. «Фабрика» шла по другому каналу до поздней ночи и явно перекрывала по времени Лигу чемпионов.

— Вы смотрите «Фабрику звезд»?! Ни за что не поверю!

— Можете не верить, но именно сегодня моя мечта — провести вечер у телевизора за просмотром «Фабрики звезд».

Я предупредила маму: сегодня будем смотреть «Фабрику звезд». Мама после всех мытарств готова была к любому испытанию. Мы это выдержали. Думаю, кагэбэшникам было тяжелее. Утром они уходили со смены мрачнее тучи. Лигу чемпионов показывали раз в неделю. И следующие смены, точно установив, что хозяйка — сука, уже не пытались проситься к телевизору. Они заранее договаривались, кому сегодня повезет и кто из двоих слиняет с дежурства на просмотр футбола. Конечно, это было строжайше запрещено — покидать пост. Но охота пуще неволи. К слову, те, кому везло, никогда не возвращались сразу после окончания матча. Они приходили под утро, наполняя квартиру ароматами алкоголя, и плюхались на диван в гостиной.

Вторым колоритным представителем состава дублеров был Саша. Именно он был в числе моих конвоиров, когда меня переводили из тюрьмы под домашний арест. Но больше его не присылали охранять меня. А спустя два месяца он вдруг снова появился — в смену с тихими «людьми в штатском». Саша был джентльменом: он единственный подавал моей маме пальто, когда она уходила. Именно в его смену меня как-то везли в КГБ на ознакомление с материалами дела. И следователь Лавренчук, решив блеснуть особо секретными знаниями, в своем кабинете сказал: «А вы знаете, кстати, кто вас охраняет? Это такое подразделение… ну, такое… специальное… Короче, они занимаются всякими задачами… как бы это выразиться… физическими…»

На обратном пути в кагэбэшном микроавтобусе я процитировала Саше слова Лавренчука. «Не понял, — сказал Саша. — Мы что, из эскадрона смерти?»

Потом, в смену весельчаков, я пересказала слова следователя десантнику Вите. «Ох и встречу я однажды этого придурка в темном переулке», — кровожадно произнес Витя. Впрочем, если Витя и Леша еще хоть как-то тянули на спецподразделение, то кругленький Саша — никак.

Все остальные «запасные» слились у меня перед глазами в одно «чудище обло». В последние полтора месяца перед судом они начали меняться с невероятной быстротой. От смены «мудаков» к концу не осталось и следа. И я путалась в новых лицах, тем более что все они были похожи друг на друга, как инкубаторские. А уж когда начался суд — и подавно. Влетая в квартиру после дня, проведенного в суде под конвоем, я видела в гостиной кагэбэшника перед телевизором и начинала орать: «Я же вас предупреждала, что запрещаю смотреть в моем доме белорусские каналы!» Кагэбэшник невозмутимо отвечал: «Меня — не предупреждали, я сегодня здесь первый раз». Надо же, а мне казалось, что третьего дня я его уже видела…

Мой сын перестал даже различать их пол. Однажды, вернувшись с вечерней прогулки с бабушкой, Даня проскакал мимо открывшего дверь «новенького» — этот был вообще с длинными волосами, почти хипповского вида, — и закричал:

— Мама, мама, а где же кагэбэшники?

— Да здесь они, куда они денутся?

— А почему мне дверь открыла какая-то тетя?

— Это не тетя, это дядя, и он — кагэбэшник.

— Не-е-ет, — Даня подошел к превратившемуся в соляной столб новому “вертухаю” и внимательно на него посмотрел. — Это же тетя!

Мы с мамой сползали по стене от смеха. Даня смотрел на нас в полном недоумении.

Из всех домашних вертухаев — и основных, и запасных — Денис оказался единственным, кто сообразил, что когда-нибудь мы можем случайно встретиться где-нибудь в городе. И попросил:

— Владимировна, слушайте. Если потом, когда все это закончится, мы с вами вдруг встретимся на каком-нибудь из ваших оппозиционных сборищ, сделайте, пожалуйста, вид, будто вы меня не знаете.

— А что, вы посещаете наши «оппозиционные сборища»?

— Сам-то — ни в жизнь, но если начальство погонит…

Тут вмешался весельчак-десантник Леша: «А вот мне не стыдно за свою службу! Я сам к Владимировне подойду и поздороваюсь!» Кажется, для него это было бы верхом героизма. Что ж, в жизни всегда есть место подвигу.

Другие материалы Халип из серии “Я и КГБ”: “Кино и немцы”, “Арсенал Эдмундыча”, “Диалог с “прорвой” и его последствия: спиться или уехать…”, - правда, не всегда в оригинальном виде, в смысле – с нашими комментариями.

Впрочем, можно поискать и в самой “Новой газете”, например, по “тегу” “КГБ Халип”

НОВАЯ ГАЗЕТА | Беларусь и венесуэльская нефть – по тропе контрабандиста

Помнится, пару лет назад, когда российское руководство стало “ломать об колено” руководство, соответственно, белорусское, последнее заявило о якобы найденной “панацее” от нефтегазовых “наездов” российских партнёров. Речь шла об альтернативных поставках нефти из Венесуэлы и Азербайджана. Цена этих проектов неизвестна до сих пор, впрочем, долгое время и не возникало вопроса о цене, поскольку речь шла о диверсификации поставок углеводородов в “синеокую”, а это, в свою очередь, являлось составляющей концепции национальной безопасности республики.  Именно поэтому Беларусь и в 2012 году не планирует отказываться от поставок азербайджанской нефти по магистральным трубопроводам через территорию Украины, несмотря на улучшение условий поставок нефти из России.

Как напоминает БелТА, Беларусь, согласно своп-контрактам между Белорусской нефтяной компанией, венесуэльской PDVSA и Государственной нефтяной компанией Азербайджанской Республики (ГНКАР), импортирует нефть марки Azeri light по системе магистральных нефтепроводов. Кроме того, осуществлялись прямые поставки венесуэльской нефти марки Santa Barbara.

Вместе с тем, вопрос о цене поставок и о том, насколько это выгодно Беларуси – это вопрос, на самом деле, очень и очень любопытный ввиду некоторой склонности белорусского руководства к авантюрам. Первые попытки прояснить  его предпринимались ещё в апреле 2010 года, в самом начале “венесуэльской эпопеи” Лукашенко, однако, как заметили эксперты, “в этом уравнении пока слишком много неучтенных, неизвестных или не очень точных данных. Туман над экономикой поставок венесуэльской нефти пока не рассеялся…” Российские же эксперты из Фонда национальной энергетической безопасности тогда заявили, что рентабельность поставок нефти из Венесуэлы в Беларусь выглядит довольно сомнительно: венесуэльская нефть будет рентабельна для Минска, только если Чавес отдаст её бесплатно, – утверждал аналитик Игорь Юшков. Ещё дальше пошёл старший научный сотрудник ИМЭМО РАН Николай Работяжев, предположивший, что главный расчёт в этой ситуации делается, прежде всего, на политику, а не на экономику. По его мнению, Лукашенко может приобретать венесуэльскую нефть в убыток белорусскому бюджету с расчётом на демонстрационный эффект. "Думаю, такой вариант действительно возможен. В условиях административной белорусской экономики соображения рентабельности могут уйти на второй план. Самой главной целью для Лукашенко здесь является достижение политического эффекта. И если это поможет ему сохранить власть, он вполне может начать приобретать нефть в убыток белорусской экономике", - подвёл итог Николай Работяжев в мае 2010 года, когда первая партия венесуэльской нефти была доставлена на Мозырьский НПЗ по железной дороге через украинскую территорию.

Любопытно, что даже Украина оказалась в этот момент под сильнейшим давлением белорусского руководства, добивающегося того, чтобы сделать операцию по доставке венесуэльской нефтью максимально рентабельной. В одной из депеш Госдепа США, опубликованных WikiLeaks, говорится о визите Александра Лукашенко в Киев в 2009 году. Важным пунктом программы визита была делимитация белорусско-украинской границы. В итоге, “поскольку договор о границах очень важен для Украины (нерешенные споры о границах могут помешать планам республики по введению безвизового режима с ЕС), ей пришлось пойти на уступки и предоставить Белоруссии значительные льготы по прокачке венесуэльской нефти, доставляемой танкерами в Одессу, по нефтепроводу "Одесса-Броды" на белорусские НПЗ”. 

Тем временем одна российская новостная интернет-служба (© NEWSru.com – самые быстрые новости), правда, со ссылкой на  АФН, утверждала, что сырье, которое прибыло на Мозырский НПЗ 2 мая по железной дороге из Одесского порта, по составу очень схоже с российской нефтью Urals, которую Москва продает Минску уже много лет, и это заставило авторов этой заметки усомниться в том, что Белоруссия получила именно венесуэльскую нефть. Ну да, если делать что-то с расчётом “на демонстрационный эффект”, то, собственно, пофиг, какую нефть покупать, главное, чтобы кто надо понял, что не на одной России свет клином сошёлся, а главное, чтобы народ понял, что “батьке” всё ни по чём, и если придётся идти в землянки – то все пойдём.

"Я президент страны, избранный десятимиллионным народом, и наклонять меня не позволено, – заметил 20 апреля того же 2010 года в своем обращении белорусскому народу и парламенту белорусский лидер. – В землянки пойдем, как 65-70 лет назад, но мы выживем…” Ха, но в землянки он собирался и в 2006-м, в время очередного углеводородного конфликта с Россией: "Я сегодня поручил премьеру связаться с правительством России и сказать: в землянки пойдем, но на шантаж мы не поддадимся", — заявил Александр Лукашенко 29 декабря в ходе посещения Жлобина (Гомельская область). А потом в августе 2009-го: “Если кто-то на Западе думает, что у нас с Россией испортились отношения, и мы Лукашенко подкрутим, и он всех преступников из тюрем повыпускает, сломает законодательство, то они ошибаются! (…) Мы все равно выживем. В землянки пойдем, но суверенитет и нормальную жизнь людям обеспечим”, – сказал “всенародноизбранный” 20 августа в поездке по Витебской области.

Это в землянках-то он нормальную жизнь собирается обеспечивать? Нормальную партизанскую? Но не это важно – а важно, что как только речь заходит о нефти и газе, то глава белорусского государства сразу вспоминает про землянки. И, знаете ли, очень чёткая ассоциация. Но пойдём ли за ним мы? Но это так – к слову пришлось.

Туман над экономикой поставок венесуэльской нефти не рассеялся до сих пор. В итоге, сын одного из лидеров белорусской оппозиции Виктора Ивашкевича, молодой журналист Стас ИВАШКЕВИЧ провел своё журналистское расследование, которое опубликовала российская "Новая газета" под заголовком “Беларусь и венесуэльская нефть – по тропе контрабандиста”. Подзаголовок статьи – “Сколько Беларусь платит за венесуэльскую нефть и кому в России выгодна эта сделка?” По прочтении итогов этого расследования совершенно естественно возникает вопрос – а не так уж неправы были ребята с АФН, когда засомневались в венесуэльском происхождении поступившей в мае 2010 года на белорусские НПЗ нефти?

Публикуем материал с небольшими правками и небольшими комментариями. Дополнительная информация, которая автором в оригинале была дана в виде ссылок, нами вставлена (по возможности) в текст материала.

НОВАЯ ГАЗЕТА | Кино и немцы

Ирина ХАЛИП, супруга пропавшего было бывшего кандидата в президенты РБ Андрея САННИКОВА, продолжает** на страницах российской “Новой газеты” рассказывать подробности своего “домашнего ареста”, которому она была подвергнута в досудебном порядке по итогам событий 19 декабря 2010 года в Минске. Новый материал называется “Кино и немцы. Как мы с кагэбэшниками смотрели триллер про ФСБ” и повествует о том, что не все сотрудники белорусских спец.органов – “козлы”. Это внушает надежду…

Из всего строя кагэбэшников, которых мне довелось увидеть во время домашнего ареста, весельчаки-десантники Леша и Витя оказались наименьшим злом. И даже не совсем злом: они вели себя настолько непринужденно и дружелюбно, что я изо всех сил пыталась убедить себя, будто в дом просто приехали дальние родственники или, вернее, дальние родственники дальних знакомых, что всегда создает дискомфорт и тесноту. Только никак не удавалось забыть, что при всех их попытках не создавать проблем и вести себя почти по-дружески они все равно являлись пусть не олицетворением зла, но его полномочными представителями. Они тоже об этом помнили.

— Вить, а мы с тобой теперь что-то вроде вертухаев? — задумчиво спросил как-то Леша.

— Похоже, да. А что поделаешь?

В первый же день Леша и Витя с неподдельным любопытством расспрашивали меня про жизнь в СИЗО. Когда я рассказала, как хотелось там зефира в шоколаде, кагэбэшники в каждое свое дежурство начали приносить с собой зефир. И лишь однажды изменили традиции и приволокли овсяное печенье со словами: «Извините, Владимировна, сегодня последний день перед зарплатой, и мы поиздержались, на зефир уже не хватает». Кстати, большинство из них так меня и называли — по отчеству, как гаишники после проверки документов («Ну что, Владимировна, нарушаем?»).

Больше всего они беспокоились, что День десантника им придется провести здесь, у меня в квартире.

— А когда День десантника?

— А августе.

— Вы шутите? Я надеюсь, вы уйдете отсюда намного раньше.

— Думаете, мы не надеемся? Да мы в тот день, когда ваш суд закончится, в ресторан пойдем всей компанией! Впрочем, вы, наверное, тоже…

— Я вообще-то, скорее всего, в тюрьму отправлюсь, а не в ресторан.

— Нет-нет! Не думайте о плохом! Мы желаем вам всего самого доброго.

Каждое утро, уходя со смены, Леша с Витей забирали с собой мешок с мусором. Однажды, когда мама сказала им: «Не нужно, я сейчас все равно ухожу, вот и вынесу мусор», десантники-кагэбэшники отмахнулись: «Даже не думайте. Мы это сделаем гораздо более качественно». Больше ни одна смена и не думала выносить за собой мусор. Хотя этого добра от них оставалось достаточно.

А еще Леша и Витя предложили свои услуги в мелкой починке: «Нам все равно делать нечего, может, вам починить что-нибудь?» Ну и помогали по мелочам — заменили перегоревшие лампочки, привинтили снятую с петель дверцу, поправили слегка перекосившийся карниз. А потом увидели в кабинете гитару. Одна струна на ней была порвана.

— Ой, Владимировна, а можно мы струну натянем?

— Да пожалуйста, натягивайте, мне все равно.

И они натянули. И дальше чувствовали себя в моем доме наверняка как в походе: плотно закрывали дверь кабинета и дуэтом пели песни. Возможно, чувствовали себя у костра в чужом краю. Что пели — я не прислушивалась. Это были самые приятные моменты во время домашнего ареста: наглухо закрытая дверь минимизировала чужое присутствие.

А еще Леша и Витя были единственной курящей сменой. Само собой, когда мы вместе выходили курить на лоджию, ничего другого не оставалось, кроме как вести светские беседы. Так я узнала, что оба — майоры, оперативники в управлении, которое занимается борьбой с организованной преступностью, – но не с нами, революционерами, – а с бандитизмом, коррупцией, наркоторговлей и так далее. Витя частенько ворчал, видя, как в нашем уголовном деле в течение нескольких секунд, как кролики из шляпы фокусника, берутся любые прокурорские санкции. «Вот если бы у нас так, — вздыхал он. — А то чтобы какого-нибудь сраного наркодилера «закрыть» да потрясти хорошенько, будешь бегать за согласованиями, пока он не сбежит куда-нибудь в Россию».

В один из первых дней, углядев у меня на стене гостиной графический портрет Че Гевары, они заинтересовались: «А чья работа? Кто художник?» И в следующую смену принесли диск с эпическим фильмом Стивена Содерберга «Че». Когда моя мама увела сына Даню на прогулку, предложили: «А давайте, Владимировна, кино посмотрим!» Меня терзало вынужденное безделье: я не могла работать, читать новости, а уборку в то время постаралась свести к минимуму, потому что уж очень не хотелось ползать с тряпкой на глазах у кагэбэшников, — и я согласилась. С тех пор смена весельчаков частенько приносила какие-нибудь диски с фильмами. Правда, Леша, как выяснилось, все-таки предпочитал телевизор, а Витя — чтение книг. Так что появления традиции совместного просмотра фильмов все-таки удалось избежать. Хотя и не совсем: иногда по вечерам, когда мы с мамой, уложив Даню, садились к телевизору, Леша и Витя заходили в гостиную и спрашивали: «А можно мы с вами посмотрим? Мы там услышали голос Гарика Сукачева». Показывали «Дом солнца». После фильма Леша спросил:

— Ну как вам кино, понравилось?

— Очень!

— Еще бы не понравилось, — вздохнул он, — там же все комитетчики — козлы…

А однажды в Минск приехал мой коллега из «Новой газеты» Ирек Муртазин. Кроме подарков от редакции привез диск — сборку российских фильмов. Собственно, Ирек рекомендовал посмотреть один — «Овсянки». Но кагэбэшники, с любопытством изучив названия и аннотации, предложили: «А давайте посмотрим «Одиночку»! Вот вы видите: «Овсянки» — слишком длинные, а «Одиночка» — всего полтора часа». Я согласилась. Даня спал, и передо мной, почти как в тюрьме, появлялась задача убивать время. Хотя бы пару часов.

О, что это был за просмотр! По сюжету фильма, главный герой — офицер ФСБ — должен со спецзаданием сесть в тюрьму и внедриться в окружение руководителя крупной преступной банды. Для веса в криминальном мире статья и срок должны быть серьезными, и его сажают на 12 лет, по легенде, — за убийство. Спустя год офицера должны забрать из зоны, будто бы на этап, а на самом деле — вернуть в управление. Но, как и следовало ожидать, концепция меняется, об офицере забывают, и он отсиживает все 12 лет. Потом, разумеется, выходит и начинает мстить своему начальству.

Кагэбэшники смотрели фильм с нехитрым сюжетом, хохоча над несуразностями, которые всегда бывают в такого рода кино, а потом вдруг задумались.

— Витя, а ты бы согласился на такое спецзадание — сесть в тюрьму на 12 лет? — спросил Леша.

— А потом, через 12 лет, получить досрочно звание подполковника? — подхватил Витя. — Я вот сейчас совсем о другом думаю. А вдруг и нас вот точно так же забудут? На 12 лет? Весь мир изменится, страна изменится, а мы все будем приходить сюда каждые три дня на сутки.

Под такие тихие кагэбэшные разговоры бывший фээсбэшник гонялся за своими командирами и палил из невесть откуда взявшегося пистолета. Конечно, он победил.

Как-то моя мама решила, что нам нужно расслабляться и в этих условиях, и купила диск с мини-сериалами. «По-моему, такая чушь, что мозги смело можем оставлять на балконе и пытаться забыть обо всем». Вечером, уложив Даню, мы включили первый попавшийся сериал. Спустя несколько минут в комнате, как обычно, появился Леша.

— А можно мне с вами?

— Вам это вряд ли будет интересно: это какая-то ерунда про салон красоты.

— А чем еще заняться? Сойдет и салон красоты.

— А Витя где?

— А он в кабинете слушает Галича. У вас там куча его дисков в кабинете.

Мне стало любопытно посмотреть сцену «майор КГБ слушает Галича». Я заглянула в кабинет. Витя слушал хрестоматийную для любого диссидента песню «Облака плывут, облака». В тот момент я почувствовала себя едва ли не просветительницей: вот, благодаря мне кагэбэшники будут читать хорошие книги, да еще и откроют для себя новый культурный пласт.

— Витя, — сказала я в порыве просветительской щедрости, — если вы хотите, я дам вам эти диски, чтобы вы переписали себе.

— Ну что вы, Ирина Владимировна, — удивленно ответил Витя. — У меня есть всё собрание Галича.

— У вас?..

— А как же? Как у всякого нормального человека.

А я потом всё не могла заснуть и пыталась понять: как это могло получиться, что все мы — будто бы нормальные люди — оказались в такой ситуации. Может, кто-то из нас все-таки более нормален, а кто-то — менее? К утру поняла: ненормально все-таки государство. Даже СССР в тот момент показался мне более логичным и последовательным. Кому — Галич, кому — «Комсомольцы-добровольцы». И все сохраняют твердость духа. А здесь впору сойти с ума. Потому что человек, который слушает Галича с его гимном «Можешь выйти на площадь в тот назначенный час?», врагом быть не может по определению. А по званию и по заданию — враг. Но враги не любят Галича, и как разрешить это противоречие? Может, меня все-таки настиг стокгольмский синдром?

Но за сменой десантников-весельчаков приходила смена мудаков, и всякая возможность развития стокгольмского синдрома рассасывалась сама собой.

От редакции

Бывший кандидат в президенты Белоруссии, нынешний политзэк, муж нашего собкора в Минске Иры Халип Андрей Санников исчез — так по крайней мере считает сама Ирина, о чем и заявила журналистам: «Я все больше склоняюсь к мысли, что Андрея нет в пересыльной тюрьме. Возможно, нам намеренно дали фальшивые сведения, чтобы мы не смогли его найти».

Санникова в очередной, кажется, третий раз за короткий срок этапируют из одной колонии в другую (сейчас он якобы находится в могилевской пересылке). Нагло и предельно жестко прессуют с очевидной целью — сломать. А он не ломается, чем вызывает страх диктатора, который считает Санникова личным врагом.

Именно в эти дни, полные тревоги для Иры и для нас, ее друзей и коллег, диктатор пожаловал в Москву. И попал в объятия «либерала» Медведева. Сомневаемся, что на переговорах в башне «Федерация» радушный хозяин напомнил брутальному гостю о политзаключенных, преследовании инакомыслящих, сворачивании гражданских свобод в Белоруссии, об исчезнувшем Санникове, наконец. Довольные друг другом «хорошие парни» улыбаются в телекамеры, подсчитывают выгоду от создания евразийского союза… Им не стыдно, стыдно за них.

Статья вышла 21.11.2011.

В заключение вот что хочется сказать – кажется, несдобровать Вите и Лёше после таких откровений – за то, что Ирина Владимировна их так замечательно “расслабила”, а они поддались. А потом сама же их “сдала”.

Вчера один товарищ спрашивал: что такое глупость и что такое безнравственность? Так вот надеюсь, что со стороны г-жи Халип это просто человеческая глупость, а не безнравственность…

** Предыдущие публикации на эту тему – “Арсенал Эдмундыча” и “Диалог с “прорвой” и его последствия: спиться или уехать…”

НОВАЯ ГАЗЕТА [+ видео от БЕЛСАТ] | Диалог с “прорвой” и его последствия: спиться или уехать…

Это можно было бы назвать приквелом того материала Ирины ХАЛИП, что уже был перенесён нами в блог из “Новой газеты” ранее. С другой стороны, он очень даже ничего смотрится и сам по себе, хотя речь снова о событиях, которые случились с членами штаба Андрея САННИКОВА после 19 декабря. Ирина ХАЛИП назвала свою статью просто – “Диалог с прорвой. Как вербовали Володю”.

 

Речь снова о попытках КГБ склонить представителей оппозиции к сотрудничеству, которое (склонение, то бишь) снова закончилось бегством очередного нечаянного “штыка” (информатора, стукача – нужное подчеркнуть) за пределы страны.

 

Сколько их уже там, рассказывающих про зверства белорусского КГБ?!

 

Хотя вот вопрос: склоняли-то, наверняка, всех, но не все склонились. Или не все раскаялись и/или  не все рассказали об этом широкой общественности? И даже домашним не рассказали? Даже домашним животным: кошечкам, собачкам, рыбкам, – уж эти-то точно не осудят?..

ДИАЛОГ С ПРОРВОЙ

Владимир Кобец во время избирательной кампании был сначала руководителем инициативной группы, а потом начальником штаба моего мужа (Андрей Санников, если кто не помнит, собственно, и есть муж г-жи Халип. – ББ.). Когда-то эколог Володя работал в министерстве природных ресурсов, потом был одним из основателей и руководителей легендарного белорусского молодежного движения «Зубр». В нем редким образом сочетались способности госслужащего, которого не пугает рутинная бумажная работа, и уличного активиста. В штабе он был незаменим.

Володю арестовали не на площади и даже не в ночь на 20 декабря. Он в ту ночь смог уйти. Володю задержали 21 декабря на выходе из книжного магазина в центре Минска. В магазине он встречался с женой Ульяной. Володю вычислили по мобильному телефону Ульяны. Когда Кобец вышел из магазина и краем глаза заметил быстрое приближение крепких мужичков, он понял, что это — за ним.

С Володей сразу же начали «работать» кагэбэшники. Одним из самых мерзких приемов, который они использовали, было липовое освобождение через трое суток. Именно трое суток человек остается в качество задержанного, а дальше его или освобождают, или предъявляют обвинение и оставляют в тюрьме. Кобец на допросах говорил то же, что и все: беспорядков никаких не устраивал, стекла не бил, а кто бил — не видел. И всё это было правдой. Через трое суток его вызвали к следователю и сказали, что его отпускают домой. Мера пресечения — даже не подписка о невыезде, а обязательство о явке. И даже придвинули телефон: «Звоните домой, пусть жена встречает».

Володя, который уже успел подумать о том, что в ближайшие лет десять семью может и не увидеть, был потрясен. Позвонил Ульяне: «Жди, я скоро буду!»

Вместо этого Володю под конвоем повезли в городскую прокуратуру. Там все тот же гундосый и плюгавый прокурор, что зачитывал мне постановление о заключении под стражу, пробубнил, не отрываясь от бумаг: «Всё вы знаете, в штабе работали, значит, всё слышали».

Кобец всё понял: во-первых, никакие прокуроры тут ничего не решают, во-вторых, от него потребуют показаний против Андрея Санникова. Первое оказалось верным, второе — не совсем. От Володи не ждали показаний — конечно, если бы согласился, то получил бы какой-нибудь пряник в виде камеры с условиями получше. Но в отношении Володи у КГБ были совершенно другие планы.

Уже раздавленного событиями дня его бросили в другую, переполненную, камеру, отобрав новый комплект постельных принадлежностей и всучив вместо него рассыпающийся плед, сбитый в комки матрац и грязную подушку. Даже деревянный «шконарь» на полу камеры не помещался, и Кобец спал прямо на бетонном полу. А наутро Володю плотно взяли в разработку оперативники.

Ему сразу объявили, что параллельно в разработке находятся его жена и все близкие. Рассказывали, что их будущее зависит от его поведения здесь и от готовности сотрудничать. Почти ласково спрашивали: «Как вы думаете, почему все остальные руководители инициативных групп уже на свободе и только вы здесь?» Намекали: расскажи о том, кто финансировал Санникова, и о планах оппозиционных кандидатов на 19 декабря. Прямо говорили, что ни прокуратура, ни суд ничего не решают, — они лишь оформят должным образом решение, принятое в КГБ. Рассказывали Володе подробности о заседаниях штаба и неформальных встречах во время избирательной кампании, демонстрируя полную осведомленность даже в мелких деталях. К примеру, похохатывали, рассказывая, как все мы собрались за несколько дней до выборов у Паши Маринича из «Европейской Беларуси», ели плов с пивом и слушали песню группы «Ленинград» «Прощай, п...добол!» Песенка их особенно развеселила.

Володе живописали его будущее в лагере. По статье «Организация массовых беспорядков» можно получить от 5 до 15 лет тюрьмы, и ему угрожали десятью из возможных пятнадцати. И все время подводили к тому, что выход есть: нужно только подписать одну бумагу — и можно идти домой. Объясняли, что это единственный выход, иначе — лагерь, и надолго. После всех моральных и физических издевательств Володя согласился написать расписку «о добровольном согласии на оказание содействия органам государственной безопасности Республики Беларусь в осуществлении ими их конституционных обязанностей». И после этого его освободили.

Впрочем, освободили — это мягко сказано. Вышвырнули из тюрьмы без денег, документов и телефона, зато снабдили СИМ-картой, приказав немедленно ее подключить и 24 часа в сутки быть на связи.

Домой Володя, конечно, добрался, но потом две недели ходил к психологу — специалисту по психологии катастроф. Сознание бывшего госслужащего отказывалось принимать возможность таких издевательств в государственном учреждении. Кроме психолога Кобец сразу пришел в правозащитный центр «Вясна», председатель которого Алесь Беляцкий, к слову, сидит в тюрьме с 5 августа. Но тогда, в конце января, именно Беляцкий и его коллега Валентин Стефанович помогали Кобецу справиться с ситуацией. Для начала — хотя бы морально. И искали выход. Но выхода не было.

Когда меня перевели под домашний арест и я смогла общаться с мамой, она мне сказала: «Я видела Володю Кобеца. Он выглядит таким угнетенным — похоже, в СИЗО КГБ с ним что-то сделали». То, что с Володей что-то не в порядке, замечали многие, как выяснилось позже. А с ним было не в порядке всё. Уже в июне, когда меня освободили из-под стражи и мы сидели на кухне и пили вино, Володя сказал:

— Я больше так не могу. Они не оставляют меня в покое.

— Чего они от тебя хотят?

— Всего! — выдохнул Кобец. — Я или сопьюсь, или уеду.

Потом он рассказал, как пытался разговаривать с кагэбэшниками. Он убеждал их, что их путь — тупиковый, что полит-заключенных нужно освобождать. Они, в свою очередь, делали ему «сладкие» предложения: например, участвовать в парламентских выборах. Само собой, обещали полную поддержку. Потом, после заявлений нескольких белорусских оппозиционных структур о намерении участвовать в этих выборах, Володя говорил: «Да, похоже, они решили создать фракцию КГБ». А еще — предлагали придумать собственный проект для неправительственных организаций — все равно какой: «Получишь финансирование — и можешь ничего не делать». Володя объяснял, что получать внешнее финансирование вроде как незаконно, но его убеждали: у нас богатый опыт подобной работы, есть готовые схемы.

1 апреля, в тот самый день, когда из-под подписки о невыезде сбежала Наташа Радина, Володины кураторы потребовали, чтобы он никуда не выходил из дома, вышел в скайп и не отходил от компьютера, — проверяли каждые полчаса. Кобец до сих пор убежден, что они опасались массового побега. Требовали звонить всем знакомым и спрашивать, где Радина. А Володя был счастлив, что ей удалось бежать от КГБ, да еще и так символично — в День дурака.

Кагэбэшники любили хамски демонстрировать, что они следят за всеми и прослушивают все телефоны. Однажды его спросили: «А вот Халип разговаривала по телефону с послом Словакии, они договаривались о встрече. Расскажи, о чем шла речь на той встрече?» Володя говорил, что понятия не имеет, хотя знал всё.

А летом ему предложили написать статью для газеты «Народная воля» — о необходимости диалога Запада с Лукашенко. И Володя выполнил задание. Он написал. Статья называлась «Диалог с… прорвой». Там был такой текст: «После событий 19 декабря, судов и жестких приговоров на месте потенциального партнера по диалогу образовалась пропасть. А диалог действительно был возможен. Только вестись он мог не об условиях, обеспечивающих продление срока для нынешней власти, а о проведении новых — честных и свободных — выборов и о судьбе тех представителей номенклатуры, которые не запятнали себя репрессиями политических оппонентов. Все они при определенных переговорами условиях могли бы избежать преследования. Судьбы же тех, кто совершал злодеяния, решил бы суд».

Статья еще не вышла, когда «кураторы» завопили: ты чё, в натуре, не въезжаешь, с кем связался? Володя понял, что пора бежать. Паспорт ему незадолго до того вернули. Правда, после того как закончился срок действия шенгенской визы. Смешные, ей-богу. Виза — дело наживное.

Володя тайно сбежал в начале августа. А в сентябре рассказал на сайте той же «Хартии-97», что был завербован (его письмо было после воспроизведено другими информационными сайтами, в т.ч. “Белорусскими новостями”. – ББ.). У него не было выбора, сотрудничать ли с КГБ. Он не собирался этого делать, но подписал согласие, чтобы вырваться из ада. И выбор у него был другой: спиться или тайно уехать. Кобец предпочел уехать. И сейчас Володя может наконец спокойно говорить о том, что происходило с ним в тюрьме КГБ. Ему больше не нужен психолог…

А 21 сентября 2011 года Владимир КОБЕЦ стал героем программы «Горячий комментарий» на телеканале БЕЛСАТ: “По следам Михалевича”.

* если кто не помнит, Михалевич был первым, кто вышел на свободу из СИЗО КГБ, кто первым рассказал про условия освобождение (подписка о сотрудничестве с КГБ) и пытки в КГБ, кто первым разорвал подписку и покинул пределы РБ…

Там он высказал замечательную мысль о том, что вернётся в Беларусь только при условии освобождения Санникова. Конечно, если освободят Санникова, то соответственно и с него будет сняты все подозрения!.. Можно будет уже и вернуться…

Похож ли Кобец на революционера? Представляется что, нет… Но в том-то и трагедия всякой белорусской “революции”, что если и революционеры и есть, то далече, в тепле и неге мудро рассуждают о будущем Беларуси…

А ещё кажется, что многие из последних несостоявшихся “революционеров” теперь пытаются выдать собственную слабость за некий тактический ход (“другой возможности выйти из СИЗО, кроме как подписав договор о сотрудничестве, не было”), но веры им как-то нет… Впрочем, пытки – вещь, предположительно, неприятная, наверное, даже очень неприятная, для кого-то – почти смертельная, тем более, что никто из нас не знает предела своего терпения! Да и  Конвенцию против пыток года никто не отменял, где сказано, что

определение «пытка» означает любое действие, которым какому-либо лицу умышленно причиняется сильная боль или страдание, физическое или нравственное, чтобы получить от него или от третьего лица сведения или признания, наказать его за действие, которое совершило оно или третье лицо или в совершении которого оно подозревается, а также запугать или принудить его или третье лицо… когда такая боль или страдание причиняются государственным должностным лицом или иным лицом, выступающим в официальном качестве, или по их подстрекательству, или с их ведома или молчаливого согласия.

В то же время особо оговаривается, что

в это определение не включаются боль или страдания, которые возникают… в результате законных санкций, неотделимы от этих санкций или вызываются ими случайно.

Но это так – информация к размышлению.

Меня ещё, кстати, не покидает ощущение, что парни с той стороны – из “конторы” – часто действуют, исходя из внутреннего убеждения, что многие “борцы с режимом” – это потенциальные (если не действительные) члены “пятой колонны”, действующей отнюдь не в интересах Беларуси. Так ли это? Наверное, всё-таки не так, во всяком случае, не все таковы. Но парни как могут исполняют свой долг…

И не для своего удовольствия.

Один мой недавний знакомый (в смысле – с недавних пор знакомы) с той стороны (не станем уточнять – откуда; впрочем, судя по беседам с другими людьми из аналогичных его “органу” мест – это общее мнение), когда закончилась вся эта “свистопляска” с оппозиционными кандидатами и членами их штабов, заметил с облегчением, что наконец-то его “бойцы займутся нужным и настоящим делом”. Как-то так…

НОВАЯ ГАЗЕТА | Арсенал Эдмундыча

Ирина ХАЛИП, жена бывшего кандидата в президенты Андрея САННИКОВА и журналист российской “Новой газеты”, на страницах газеты в очередной раз вернулась к “любимой” теме – белорусскому КГБ. Тем более, что говорить она может со знанием дела, поскольку провела достаточно времени в СИЗО КГБ после известных декабрьских событий в Минске в 2010 г. Вот очередной её материал, быстро-быстро перепечатанный “Белорусским партизаном”.

Впрочем, мы читаем по оригиналу…

Шантаж, «разводка» и пытки — три метода ведения следствия белорусского КГБ. Как это делается…

Володя Кобец, начальник штаба моего мужа, сидел в восемнадцатой камере — по его словам, самой депрессивной, — со своим почти однофамильцем Павлом Кобецким, заместителем начальника Партизанской налоговой инспекции Минска. Володя рассказывал, что Кобецкой почти ни с кем не разговаривал, сидел все время на верхних нарах с Библией, а к Новому году писал стихи. Собственно, ничего удивительного, так ведут себя многие заключенные. Правда, далеко не всем с невообразимой скоростью приносят прямо в камеру бумаги об увольнении с работы. Даже белорусские государственные структуры не всегда торопятся увольнять человека, если он всего лишь арестован — как знать, а вдруг завтра освободят, дело прекратят или суд оправдает? Но в случае с Кобецким все было быстро — правда, он успел написать заявление об увольнении по собственному желанию.

А в моей камере, как оказалось, сидела налоговая инспекторша Надя, из которой и выбивали показания против Кобецкого. Как это происходило с Надей, мне рассказали сокамерницы.

Ее задержали на трое суток, вызвав на допрос как свидетеля. Собственно, если бы она дала нужные показания, свидетелем бы из КГБ и вышла через несколько часов. Но Надя отказалась давать показания под диктовку следователя, да еще и заявила, что дело нагло фабрикуется.

Наде сказали: «Ты, детка, нас не интересуешь. Но если не будешь сотрудничать со следствием и говорить то, что нам нужно, — сядешь вместе со своим боссом. У тебя трое суток на размышления. Через трое суток будет избрана мера пресечения».

Двадцатичетырехлетнюю Надю привели в камеру. Трое суток девушка держалась. А потом, как раз по истечении трех суток с момента задержания, Надю вызвали на допрос. Через несколько часов она вернулась совершенно подавленная и начала собирать вещи.

— Я себе этого никогда не прощу, — говорила она сокамерницам. — Я предала и оговорила порядочного человека.

— Не пожирай себя, — успокаивали ее Лена и Света. — Никто тебя не осудит: все прекрасно понимают, какими методами в этом заведении добывают показания. Ты себя спасала, так что иди домой и забудь обо всем, как о страшном сне. Да это и был сон.

Прошло время, вместо налоговички Нади в десятой камере поселились мы с Настей Положанкой. Историю о ней слышали. Все еще смеялись: Партизанская налоговая инспекция — это как раз моя, по месту жительства. И как-то я спросила сокамерниц, что делать с годовой декларацией, если мы сидим. Они говорили: «Вот в тюрьме пусть тебя вопрос декларации не волнует». А потом вспомнили: «Слушай, да жаль, что ты с Надей разминулась! Отчиталась бы родной инспекции прямо тут, в камере».

А с Надей я разминулась и второй раз. Когда меня перевели под домашний арест, а Лену — в другую камеру, и Настя осталась со Светой вдвоем, ее вызвал начальник СИЗО Юмбрик.

— Настя, у вас сегодня вечером в камере пополнение будет. Вот только ваша будущая соседка еще об этом не знает, — довольно гоготнул Юмбрик. — У нее еще вроде свидание сегодня. Может, оттуда и привезут? Так вот, вы там о ней позаботьтесь, она барышня нервная, здесь уже побывавшая, и как бы чего с собой не сделала.

Вечером привели Надю. Она вошла в камеру устало и буднично, как если бы вернулась из командировки.

— Здравствуй, Света! А где Лена?

Оказалось, что для обвинения не хватало показаний. Надю вызвали — снова, естественно, свидетелем — и попросили: нужно к показаниям кое-что добавить. А налоговая инспекторша неожиданно не только отказалась писать под диктовку, но и отказалась от предыдущих показаний. Заявила, что они были даны под давлением и угрозами, потребовала внести заявление в протокол. Кагэбэшники так обалдели от неожиданного сюжетного поворота, что сначала даже позволили ей уйти. И лишь потом решили снова посадить, чтобы все-таки добиться нужных показаний. Так что в день ареста Надя еще действительно собиралась на свидание, а в тюрьме уже предупреждали обитательниц десятой камеры, чтобы ждали соседку.

Во второй раз трех суток оказалось недостаточно. Наде избрали меру пресечения, и, когда Настю освобождали под подписку о невыезде, Надя все еще сидела. Я пока не знаю, что было потом. Потому что, как ни странно, дело Кобецкого окутано слишком большой тайной. В Беларуси коррупционные процессы обычно транслируются едва ли не в прямом эфире: режим любит разоблачать тех, кто по каким-то причинам выпал из обоймы. А тут — тишина.

А облисполкомовскую чиновницу Иру, с которой я однажды в перенаселенной камере спала валетом на одной шконке, и вовсе обманули, как первоклассницу с конфеткой. Ее задержали 22 июля прошлого года. Якобы поймали на взятке — пребывание в СИЗО КГБ и полученные там знания о том, как добиваются нужных показаний, привели к сомнению в том, что в следственном управлении этой конторы вообще существуют «чистые» обвинения, — и сказали: «Нас твои мелкие подачки не интересуют, мы ловим крупную рыбу. Нам нужен начальник управления расследования преступлений департамента финансовых расследований Комитета госконтроля Адамович. Вы, Ирина, с ним общаетесь. Помогите нам его зацепить — и мы про вас забудем».

Уже на суде Ира расскажет, что согласилась на сотрудничество, написала под диктовку явку с повинной: будто бы передала начальнику следственного управления ДФР взятку в размере 30 тысяч долларов. Иру отпустили. Предварительно обвешав «жучками». Еще неделю она ходила на работу, общалась с коллегами и Адамовичем, а еще — с его другом-бизнесменом Вячеславом Тринчиным, который тоже интересовал КГБ. А 3 августа Адамовича арестовали. Ира надеялась, что теперь, когда она выполнила обещанное, ее оставят в покое. Но 22 сентября прошлого года ее арестовали по обвинению в получении той самой взятки, о которой обещали забыть. В результате и Адамович сел на три года — притом что никакой взятки он от Иры не получал, и состряпать доказательства не смогли даже кагэбэшники. Зато смогли использовать замечательную статью «бездействие должностного лица». И еще — «приготовление к злоупотреблению служебным положением». А Ире дали шесть лет. В суде она рассказала, как ее использовали кагэбэшники, до суда же — написала заявление в генпрокуратуру о незаконных методах ведения следствия с требованием привлечь виновных к уголовной ответственности. Но это не помогло.

И, наконец, самый простой и самый безотказный способ добыть нужные показания. Кандидат в президенты Владимир Некляев сидел в одной камере с коллегой Адамовича. С ним, обвиняемым в получении взятки, вообще не церемонились. Не искали специально чиновницу или подчиненную, чтобы дала нужные показания, не выстраивали никаких многоходовых комбинаций. Его просто однажды вечером увели из камеры в карцер. А может, это называется и не карцером. У нас в камере говорили «сапог»: подвальное помещение без окон, обитое дерматином от пола до потолка. Такие комнаты встречаются в голливудских триллерах. Мне объясняли: захочешь голову разбить, членовредительством испоганить светлые идеалы КГБ — а не сможешь. Будешь биться в дерматиновое мягкое покрытие. Сокамерника Некляева привели именно в этот «сапог». Потом люди в масках завели туда другого зэка и зверски избили его. А офигевшему очевидцу, не понимающему, что это все значит и что сейчас будет с ним, четко сказали: «Завтра то же самое случится с тобой. Но до того еще вызовут на допрос. Так что у тебя есть один-единственный шанс».

Он воспользовался шансом. И его не били. В суде, правда, он сразу же отказался от всех показаний, данных под давлением. И суд еще не закончен, он тянется уже полгода.

Эти три эпизода — квинтэссенция работы следственного управления белорусского КГБ. Шантаж, «разводка» и пытки — три метода ведения следствия. Других нет. Просто потому, что другим методам со времен Эдмундыча не обучены. Но это тупик. Потому что даже заплечных дел мастера повышают квалификацию и совершенствуют мастерство — к примеру, от гильотины к расстрелу. И только там, в КГБ, все то же тысячелетие на дворе. И ничего не меняется просто от лени и тупости.

Что тут добавить? Только то, что очередное “дело налоговиков” – очень серьёзное дело, по которому ещё проходил зам. начальника ИМНС по г. Минску и ряд других, помельче, лиц.

Хотя, согласимся, ещё и дело “тёмное”, в том плане, что все участники его “темнят”, и широкую публику к подробностям не допускают. Но здесь всё понятно: секретность – это любимая тема спецслужб во всём мире, желание не допустить “утечек”, особенно, если учитывать, что у названных господ “контролёров” вполне могли бы быть высокие покровители.

Впрочем, так и оказалось, покровители вовремя среагировали и, судя по всему, “пацанов” банально выкупили: последние возместили предполагаемый ущерб государству, и нате вам – свобода!

Этих-то, с позволения сказать, “покровителей”, вероятнее всего, и искали. Но не успели… Те пошустрее оказались. 

Ну, а методы и их соответствие этическим нормативам?.. С одной стороны, квалификация современных белорусских “джеймсбондов” крайне низка (по сравнению, скажем, даже со временами СССР), текучка кадров стремительна, что не позволяет организовать “передачу” даже имеющихся навыков, а с другой – нельзя не согласиться с комментарием человека, скрывшегося под “никнеймом” “Dmitry Dmitry”:

Шантаж, «разводка» и пытки — три метода ведения следствия служб безопасности любого независимого государства мира в любые времена и мифический уровень демократии или тоталитаризма тут ни к чему.....

Такова уж специфика “спецслужб” … Неверующим предлагаю обратиться к статье Умберто ЭКО “О шпионах” в сборнике “КАРТОНКИ МИНЕРВЫ. Заметки на спичечных коробках”  – уж его-то точно тяжело упрекнуть в симпатиях к спецслужбам! B хотя стиль изложения, в общем-то, полон иронии, приговор тем не менее суров:

… проблема не в прозрачности, а в компетентности тех, кто должен контролировать дело, непрозрачное по определению…

Вопрос в границах, которые во что бы то ни стало нельзя переступать, и системах контроля. Но не меньший вопрос в тех, кто ставит задачи перед спецслужбами, и очень не хочет, чтобы их хоть кто-нибудь, кроме них самих, контролировал