НОВАЯ ГАЗЕТА | КГБ с доставкой на дом

Материал старый, ещё ноября прошлого года. Но как-то мимо прошёл, а ведь рассказывает о том, как супруга бывшего кандидата в белорусские президенты Андрея САННИКОВА, недавно-таки написавшего на имя действующего президента прошение о помиловании (и, судя по всему, под изрядным давлением, хотя МВД это отрицает – ага, конечно, сознаются они…), начинала свой домашний арест. Ирина ХАЛИП, собственно, и подзаголовок такой оставила – “Как начинался домашний арест”.

Я сидела в микроавтобусе с тонированными стеклами во дворе своего дома и смотрела на улицу. Отныне моей квартирой распоряжался КГБ, и домой я могла попасть только под конвоем. Я видела, как минут через десять после того, как «группа захвата» вошла в подъезд, оттуда вышла моя свекровь. Она растерянно смотрела по сторонам — наверное, искала меня. Но за тонированными окнами микроавтобуса было невозможно ничего и никого рассмотреть.

Спустя полчаса я узнала, что в гостях у нас была не только свекровь — еще и сын моего мужа от первого брака Костя с женой и маленькой дочкой Верочкой. Когда в квартиру ввалились кагэбэшники, никто не удивился.

— Что, опять обыск? — устало спросила моя мама. За полтора месяца она уже пережила три обыска.

— Всем посторонним покинуть помещение! — велели люди в штатском.

— А в чем дело?

— Сейчас сюда привезут Ирину Владимировну.

Больше они ничего не сказали. Костя с женой и дочкой начали собираться. Свекровь пыталась отстоять свое право находиться в нашей квартире: «Я бабушка Дани!» Ей ответили: «Зато вы не являетесь близким родственником Халип». И выгнали.

Мои родители ничего хорошего от этой публики не ждали. Они думали, что меня привезли для какого-нибудь следственного эксперимента — или куда там еще из тюрем вывозят подследственных. Мысль о домашнем аресте им вообще не приходила в голову, как не приходила и всем моим родственникам, коллегам и друзьям. Этого не мог предвидеть никто. Родителям ничего и не сказали. Оставили дверь открытой нараспашку и куда-то ушли. Сказали: «Ждите».

А мне открыли дверь микроавтобуса. Я под конвоем, с трудом сдержавшись, чтобы рефлекторно не сцепить руки за спиной и не встать лицом к стене у подъезда, шла к себе домой. И понимала, что мне домой не хочется. В тюрьме все было понятно. Но как жить с кагэбэшниками в одной квартире,  я не представляла. Только догадывалась, что это будет еще хуже, чем в тюрьме. Собственно, так оно и получилось.

Правда, желание увидеть сына в тот момент, когда мы с конвоирами вышли из лифта, было сильнее любых сомнений и мыслей о будущем. Дверь квартиры была распахнута, и в дверном проеме, в луче электрического света, стоял сын Даня. Тогда ему было три с половиной года. В колготках он казался еще более тонконогим. Даня не сделал ни шага мне навстречу. Он смотрел с недоверием. Я побежала, и он удивленно спросил: «Алиса?!» И прыгнул мне на руки.

Это была наша дотюремная игра. Посмотрев как-то мультик про спасателей диких животных Диего и Алису, Даня объявил, что отныне он — Диего, а я — Алиса. Слово «мама» ушло из обихода минимум на полгода. Потом мне рассказывали родители, как тележурналисты, снимавшие сюжеты в нашей квартире, спрашивали Даню: «Кто тебе подарил эту игрушку?» По их замыслу, он должен был печально говорить: «Мама…» А он отвечал: «Алиса». Коллеги терялись — кто такая Алиса? А это всего лишь спасительница диких животных из мультика.

Сын повис на мне с явным намерением больше никогда не слезать, не отпускать, не расставаться. А я понимала, что нужно что-то объяснить.

— Диего, послушай! — бодрым Алисиным голосом говорила я. Боже, какую ахинею я несла! Но что я еще могла объяснить трехлетнему человеку про этих в штатском? — На меня напали плохие дяди. А эти дяди — хорошие. Они меня спасли и теперь будут охранять, чтобы на нас больше никто не нападал.

— А где твой чемодан? — Даня покосился на тюремный «кешер».

— Плохие дяди украли! — обрадовалась я дополнительному доказательству. Теперь сын точно не спросит, что я ему привезла из столь долгой командировки. Но он и не собирался спрашивать. Даня забыл, что из командировок родители привозят подарки. Он просто висел на мне. Я, прижимая Даньку, пыталась обниматься с родителями, а кагэбэшники тем временем пошли по квартирам в поисках понятых. Суббота, десять вечера.

Наверное, полчаса они ходили по подъезду. Нашли всего лишь одного человека откуда-то с нижних этажей. Наконец додумались позвонить в соседнюю дверь. Открыла соседка Вера, милая пожилая женщина.

Сначала Вера обрадовалась, и мы обнялись.

— Вас насовсем привезли?

— Не знаю.

— Я не понимаю, чего они хотят от меня. Но если вы считаете, что это может вам навредить, я не согласна!

— Да нет же, Вера, мне, наоборот, это поможет! Чем быстрее они найдут понятых, тем быстрее большая их часть уберется отсюда.

— Тогда я согласна.

На этот раз в доме искали не ледорубы, арматуру и деньги, а компьютер. Ну разве не идиоты: сами забрали, сами же и ищут. Долго бродили вокруг осиротевшего модема и глубокомысленно обсуждали, является ли он сам по себе средством связи и можно ли посредством модема, не имея компьютера, «выйти в эфир»? В конце концов решили большинством голосов, что все-таки нельзя.

Когда толпа гэбистов уходила, двое занявших пост смотрели им вслед с искренней завистью: вам-то хорошо, вы отмучились, а нам в этом логове бандитизма еще нужно ночь продержаться… Мне было в тот момент действительно все равно: мы не могли наговориться с сыном. Но когда дверь все-таки хлопнула, пришлось смириться с действительностью в виде двух офицеров КГБ, которым теперь принадлежали ключи от моей квартиры.

Папа засобирался домой. Он не мог находиться в одной кубатуре с кагэбэшниками. Мама, наоборот, заявила, что никуда отсюда не уйдет, потому что не может оставить нас с Даней с этими людьми в замкнутом пространстве.

— Мама, не нужно оставаться в этом аду, — уговаривала я ее. — Иди домой, а завтра приходи. Вы с папой — единственные, кому разрешено со мной общаться.

— И что будет, если я уйду? — справедливо заметила мама. — Утром ты обнаружишь, что в доме кончился хлеб, или молоко, или овощи, а попросить меня зайти в магазин не сможешь. Нет уж, я остаюсь.

Кагэбэшники тихо стояли в прихожей.

— И что мне с вами делать?

— Да ничего, — сказали они, — дайте нам два стула или даже табуретки, мы тут посидим.

Я принесла им стулья. Кагэбэшники сели. Сначала я даже обрадовалась — сидят себе в прихожей, в комнаты не рвутся, — но потом поняла, что диспозиция страшно неудобна для нас. Проход из гостиной или кухни в спальню или наоборот — мимо них.

Уложив Даню, мы с мамой наконец заговорили. Вернее, говорила она. Оказалось, что мне и рассказывать-то почти нечего — тюрьма как тюрьма.

— Ну хоть про следствие расскажи, что там происходит?

— Мам, да какое следствие? Его нет, не было и не будет. Собрали целую следственную группу идиотов, которые должны выполнить команду и сочинить многотомное дело. Не о чем говорить.

Мне действительно не о чем было говорить. Ну не рассказывать же маме, как мы выщипывали брови в тюремных условиях. Не объяснять же ей, что допрашивали меня два раза, и абсолютно формально, для галочки, просто потому, что в любом деле обязательно должен быть протокол допроса подозреваемого и протокол допроса обвиняемого. А потом больше месяца я сидела просто так, с перерывом на детектор лжи, но этим занимались совсем другие люди. Не обсуждать же вертухаев:  «Этот добрый, кипятильник может дать вне расписания, а тот, скотина, ни за что не даст». Дома стало ясно, что в тюрьме не так страшно — там ты надежно отделен от мира железной дверью. А вот дома, когда туда вваливаются враги — от ментов и гэбистов до органов опеки, — и чувствуют себя вправе распоряжаться чужой жизнью и собственностью, действительно страшно.

Так что ночью говорила мама. Она проявила удивительную осведомленность:

— А ты знаешь, что у вас в камере была «наседка»?

— Конечно, но ты-то откуда знаешь?

Оказалось, наши с сокамерницами опасения по поводу того, что родственники «политических» с родственниками «экономических» будут чувствовать классовую вражду, не подтвердились. Сначала на наших родных действительно смотрели не слишком радостно — все-таки сразу почти сорок человек, очереди с передачами увеличились. А потом помогали и советовали — у многих родственники сидели много месяцев, и опыт стал бесценным.

Мама рассказывала, как вваливались в наш дом с обысками, как пытались забрать Даню в детдом, как в квартире было некогда сесть на диван и отдохнуть, потому что кроме гэбистов с обысками там побывали все мировые телекомпании, западные послы, друзья, знакомые — и незнакомые люди. Я не могла привыкнуть к тому, что я дома, и не хотела привыкать. Это был не дом. В тот момент я окончательно поняла, что нет никаких «домашних очагов» и круглых столов, за которыми собирается семья. Есть только ключи, и это единственный символ дома. Если у тебя отбирают ключи, ты можешь хоть все пространство заставить круглыми столами с уютными скатертями — это все равно будет тюрьма или барак.

Под утро я вышла покурить. Опустевшие стулья в прихожей казались скелетами. Кагэбэшники мирно спали в гостиной. Один на диване, второй — в кресле-качалке. Кажется, им было хорошо.

НОВАЯ ГАЗЕТА | Кино и немцы

Ирина ХАЛИП, супруга пропавшего было бывшего кандидата в президенты РБ Андрея САННИКОВА, продолжает** на страницах российской “Новой газеты” рассказывать подробности своего “домашнего ареста”, которому она была подвергнута в досудебном порядке по итогам событий 19 декабря 2010 года в Минске. Новый материал называется “Кино и немцы. Как мы с кагэбэшниками смотрели триллер про ФСБ” и повествует о том, что не все сотрудники белорусских спец.органов – “козлы”. Это внушает надежду…

Из всего строя кагэбэшников, которых мне довелось увидеть во время домашнего ареста, весельчаки-десантники Леша и Витя оказались наименьшим злом. И даже не совсем злом: они вели себя настолько непринужденно и дружелюбно, что я изо всех сил пыталась убедить себя, будто в дом просто приехали дальние родственники или, вернее, дальние родственники дальних знакомых, что всегда создает дискомфорт и тесноту. Только никак не удавалось забыть, что при всех их попытках не создавать проблем и вести себя почти по-дружески они все равно являлись пусть не олицетворением зла, но его полномочными представителями. Они тоже об этом помнили.

— Вить, а мы с тобой теперь что-то вроде вертухаев? — задумчиво спросил как-то Леша.

— Похоже, да. А что поделаешь?

В первый же день Леша и Витя с неподдельным любопытством расспрашивали меня про жизнь в СИЗО. Когда я рассказала, как хотелось там зефира в шоколаде, кагэбэшники в каждое свое дежурство начали приносить с собой зефир. И лишь однажды изменили традиции и приволокли овсяное печенье со словами: «Извините, Владимировна, сегодня последний день перед зарплатой, и мы поиздержались, на зефир уже не хватает». Кстати, большинство из них так меня и называли — по отчеству, как гаишники после проверки документов («Ну что, Владимировна, нарушаем?»).

Больше всего они беспокоились, что День десантника им придется провести здесь, у меня в квартире.

— А когда День десантника?

— А августе.

— Вы шутите? Я надеюсь, вы уйдете отсюда намного раньше.

— Думаете, мы не надеемся? Да мы в тот день, когда ваш суд закончится, в ресторан пойдем всей компанией! Впрочем, вы, наверное, тоже…

— Я вообще-то, скорее всего, в тюрьму отправлюсь, а не в ресторан.

— Нет-нет! Не думайте о плохом! Мы желаем вам всего самого доброго.

Каждое утро, уходя со смены, Леша с Витей забирали с собой мешок с мусором. Однажды, когда мама сказала им: «Не нужно, я сейчас все равно ухожу, вот и вынесу мусор», десантники-кагэбэшники отмахнулись: «Даже не думайте. Мы это сделаем гораздо более качественно». Больше ни одна смена и не думала выносить за собой мусор. Хотя этого добра от них оставалось достаточно.

А еще Леша и Витя предложили свои услуги в мелкой починке: «Нам все равно делать нечего, может, вам починить что-нибудь?» Ну и помогали по мелочам — заменили перегоревшие лампочки, привинтили снятую с петель дверцу, поправили слегка перекосившийся карниз. А потом увидели в кабинете гитару. Одна струна на ней была порвана.

— Ой, Владимировна, а можно мы струну натянем?

— Да пожалуйста, натягивайте, мне все равно.

И они натянули. И дальше чувствовали себя в моем доме наверняка как в походе: плотно закрывали дверь кабинета и дуэтом пели песни. Возможно, чувствовали себя у костра в чужом краю. Что пели — я не прислушивалась. Это были самые приятные моменты во время домашнего ареста: наглухо закрытая дверь минимизировала чужое присутствие.

А еще Леша и Витя были единственной курящей сменой. Само собой, когда мы вместе выходили курить на лоджию, ничего другого не оставалось, кроме как вести светские беседы. Так я узнала, что оба — майоры, оперативники в управлении, которое занимается борьбой с организованной преступностью, – но не с нами, революционерами, – а с бандитизмом, коррупцией, наркоторговлей и так далее. Витя частенько ворчал, видя, как в нашем уголовном деле в течение нескольких секунд, как кролики из шляпы фокусника, берутся любые прокурорские санкции. «Вот если бы у нас так, — вздыхал он. — А то чтобы какого-нибудь сраного наркодилера «закрыть» да потрясти хорошенько, будешь бегать за согласованиями, пока он не сбежит куда-нибудь в Россию».

В один из первых дней, углядев у меня на стене гостиной графический портрет Че Гевары, они заинтересовались: «А чья работа? Кто художник?» И в следующую смену принесли диск с эпическим фильмом Стивена Содерберга «Че». Когда моя мама увела сына Даню на прогулку, предложили: «А давайте, Владимировна, кино посмотрим!» Меня терзало вынужденное безделье: я не могла работать, читать новости, а уборку в то время постаралась свести к минимуму, потому что уж очень не хотелось ползать с тряпкой на глазах у кагэбэшников, — и я согласилась. С тех пор смена весельчаков частенько приносила какие-нибудь диски с фильмами. Правда, Леша, как выяснилось, все-таки предпочитал телевизор, а Витя — чтение книг. Так что появления традиции совместного просмотра фильмов все-таки удалось избежать. Хотя и не совсем: иногда по вечерам, когда мы с мамой, уложив Даню, садились к телевизору, Леша и Витя заходили в гостиную и спрашивали: «А можно мы с вами посмотрим? Мы там услышали голос Гарика Сукачева». Показывали «Дом солнца». После фильма Леша спросил:

— Ну как вам кино, понравилось?

— Очень!

— Еще бы не понравилось, — вздохнул он, — там же все комитетчики — козлы…

А однажды в Минск приехал мой коллега из «Новой газеты» Ирек Муртазин. Кроме подарков от редакции привез диск — сборку российских фильмов. Собственно, Ирек рекомендовал посмотреть один — «Овсянки». Но кагэбэшники, с любопытством изучив названия и аннотации, предложили: «А давайте посмотрим «Одиночку»! Вот вы видите: «Овсянки» — слишком длинные, а «Одиночка» — всего полтора часа». Я согласилась. Даня спал, и передо мной, почти как в тюрьме, появлялась задача убивать время. Хотя бы пару часов.

О, что это был за просмотр! По сюжету фильма, главный герой — офицер ФСБ — должен со спецзаданием сесть в тюрьму и внедриться в окружение руководителя крупной преступной банды. Для веса в криминальном мире статья и срок должны быть серьезными, и его сажают на 12 лет, по легенде, — за убийство. Спустя год офицера должны забрать из зоны, будто бы на этап, а на самом деле — вернуть в управление. Но, как и следовало ожидать, концепция меняется, об офицере забывают, и он отсиживает все 12 лет. Потом, разумеется, выходит и начинает мстить своему начальству.

Кагэбэшники смотрели фильм с нехитрым сюжетом, хохоча над несуразностями, которые всегда бывают в такого рода кино, а потом вдруг задумались.

— Витя, а ты бы согласился на такое спецзадание — сесть в тюрьму на 12 лет? — спросил Леша.

— А потом, через 12 лет, получить досрочно звание подполковника? — подхватил Витя. — Я вот сейчас совсем о другом думаю. А вдруг и нас вот точно так же забудут? На 12 лет? Весь мир изменится, страна изменится, а мы все будем приходить сюда каждые три дня на сутки.

Под такие тихие кагэбэшные разговоры бывший фээсбэшник гонялся за своими командирами и палил из невесть откуда взявшегося пистолета. Конечно, он победил.

Как-то моя мама решила, что нам нужно расслабляться и в этих условиях, и купила диск с мини-сериалами. «По-моему, такая чушь, что мозги смело можем оставлять на балконе и пытаться забыть обо всем». Вечером, уложив Даню, мы включили первый попавшийся сериал. Спустя несколько минут в комнате, как обычно, появился Леша.

— А можно мне с вами?

— Вам это вряд ли будет интересно: это какая-то ерунда про салон красоты.

— А чем еще заняться? Сойдет и салон красоты.

— А Витя где?

— А он в кабинете слушает Галича. У вас там куча его дисков в кабинете.

Мне стало любопытно посмотреть сцену «майор КГБ слушает Галича». Я заглянула в кабинет. Витя слушал хрестоматийную для любого диссидента песню «Облака плывут, облака». В тот момент я почувствовала себя едва ли не просветительницей: вот, благодаря мне кагэбэшники будут читать хорошие книги, да еще и откроют для себя новый культурный пласт.

— Витя, — сказала я в порыве просветительской щедрости, — если вы хотите, я дам вам эти диски, чтобы вы переписали себе.

— Ну что вы, Ирина Владимировна, — удивленно ответил Витя. — У меня есть всё собрание Галича.

— У вас?..

— А как же? Как у всякого нормального человека.

А я потом всё не могла заснуть и пыталась понять: как это могло получиться, что все мы — будто бы нормальные люди — оказались в такой ситуации. Может, кто-то из нас все-таки более нормален, а кто-то — менее? К утру поняла: ненормально все-таки государство. Даже СССР в тот момент показался мне более логичным и последовательным. Кому — Галич, кому — «Комсомольцы-добровольцы». И все сохраняют твердость духа. А здесь впору сойти с ума. Потому что человек, который слушает Галича с его гимном «Можешь выйти на площадь в тот назначенный час?», врагом быть не может по определению. А по званию и по заданию — враг. Но враги не любят Галича, и как разрешить это противоречие? Может, меня все-таки настиг стокгольмский синдром?

Но за сменой десантников-весельчаков приходила смена мудаков, и всякая возможность развития стокгольмского синдрома рассасывалась сама собой.

От редакции

Бывший кандидат в президенты Белоруссии, нынешний политзэк, муж нашего собкора в Минске Иры Халип Андрей Санников исчез — так по крайней мере считает сама Ирина, о чем и заявила журналистам: «Я все больше склоняюсь к мысли, что Андрея нет в пересыльной тюрьме. Возможно, нам намеренно дали фальшивые сведения, чтобы мы не смогли его найти».

Санникова в очередной, кажется, третий раз за короткий срок этапируют из одной колонии в другую (сейчас он якобы находится в могилевской пересылке). Нагло и предельно жестко прессуют с очевидной целью — сломать. А он не ломается, чем вызывает страх диктатора, который считает Санникова личным врагом.

Именно в эти дни, полные тревоги для Иры и для нас, ее друзей и коллег, диктатор пожаловал в Москву. И попал в объятия «либерала» Медведева. Сомневаемся, что на переговорах в башне «Федерация» радушный хозяин напомнил брутальному гостю о политзаключенных, преследовании инакомыслящих, сворачивании гражданских свобод в Белоруссии, об исчезнувшем Санникове, наконец. Довольные друг другом «хорошие парни» улыбаются в телекамеры, подсчитывают выгоду от создания евразийского союза… Им не стыдно, стыдно за них.

Статья вышла 21.11.2011.

В заключение вот что хочется сказать – кажется, несдобровать Вите и Лёше после таких откровений – за то, что Ирина Владимировна их так замечательно “расслабила”, а они поддались. А потом сама же их “сдала”.

Вчера один товарищ спрашивал: что такое глупость и что такое безнравственность? Так вот надеюсь, что со стороны г-жи Халип это просто человеческая глупость, а не безнравственность…

** Предыдущие публикации на эту тему – “Арсенал Эдмундыча” и “Диалог с “прорвой” и его последствия: спиться или уехать…”

НОВАЯ ГАЗЕТА | Арсенал Эдмундыча

Ирина ХАЛИП, жена бывшего кандидата в президенты Андрея САННИКОВА и журналист российской “Новой газеты”, на страницах газеты в очередной раз вернулась к “любимой” теме – белорусскому КГБ. Тем более, что говорить она может со знанием дела, поскольку провела достаточно времени в СИЗО КГБ после известных декабрьских событий в Минске в 2010 г. Вот очередной её материал, быстро-быстро перепечатанный “Белорусским партизаном”.

Впрочем, мы читаем по оригиналу…

Шантаж, «разводка» и пытки — три метода ведения следствия белорусского КГБ. Как это делается…

Володя Кобец, начальник штаба моего мужа, сидел в восемнадцатой камере — по его словам, самой депрессивной, — со своим почти однофамильцем Павлом Кобецким, заместителем начальника Партизанской налоговой инспекции Минска. Володя рассказывал, что Кобецкой почти ни с кем не разговаривал, сидел все время на верхних нарах с Библией, а к Новому году писал стихи. Собственно, ничего удивительного, так ведут себя многие заключенные. Правда, далеко не всем с невообразимой скоростью приносят прямо в камеру бумаги об увольнении с работы. Даже белорусские государственные структуры не всегда торопятся увольнять человека, если он всего лишь арестован — как знать, а вдруг завтра освободят, дело прекратят или суд оправдает? Но в случае с Кобецким все было быстро — правда, он успел написать заявление об увольнении по собственному желанию.

А в моей камере, как оказалось, сидела налоговая инспекторша Надя, из которой и выбивали показания против Кобецкого. Как это происходило с Надей, мне рассказали сокамерницы.

Ее задержали на трое суток, вызвав на допрос как свидетеля. Собственно, если бы она дала нужные показания, свидетелем бы из КГБ и вышла через несколько часов. Но Надя отказалась давать показания под диктовку следователя, да еще и заявила, что дело нагло фабрикуется.

Наде сказали: «Ты, детка, нас не интересуешь. Но если не будешь сотрудничать со следствием и говорить то, что нам нужно, — сядешь вместе со своим боссом. У тебя трое суток на размышления. Через трое суток будет избрана мера пресечения».

Двадцатичетырехлетнюю Надю привели в камеру. Трое суток девушка держалась. А потом, как раз по истечении трех суток с момента задержания, Надю вызвали на допрос. Через несколько часов она вернулась совершенно подавленная и начала собирать вещи.

— Я себе этого никогда не прощу, — говорила она сокамерницам. — Я предала и оговорила порядочного человека.

— Не пожирай себя, — успокаивали ее Лена и Света. — Никто тебя не осудит: все прекрасно понимают, какими методами в этом заведении добывают показания. Ты себя спасала, так что иди домой и забудь обо всем, как о страшном сне. Да это и был сон.

Прошло время, вместо налоговички Нади в десятой камере поселились мы с Настей Положанкой. Историю о ней слышали. Все еще смеялись: Партизанская налоговая инспекция — это как раз моя, по месту жительства. И как-то я спросила сокамерниц, что делать с годовой декларацией, если мы сидим. Они говорили: «Вот в тюрьме пусть тебя вопрос декларации не волнует». А потом вспомнили: «Слушай, да жаль, что ты с Надей разминулась! Отчиталась бы родной инспекции прямо тут, в камере».

А с Надей я разминулась и второй раз. Когда меня перевели под домашний арест, а Лену — в другую камеру, и Настя осталась со Светой вдвоем, ее вызвал начальник СИЗО Юмбрик.

— Настя, у вас сегодня вечером в камере пополнение будет. Вот только ваша будущая соседка еще об этом не знает, — довольно гоготнул Юмбрик. — У нее еще вроде свидание сегодня. Может, оттуда и привезут? Так вот, вы там о ней позаботьтесь, она барышня нервная, здесь уже побывавшая, и как бы чего с собой не сделала.

Вечером привели Надю. Она вошла в камеру устало и буднично, как если бы вернулась из командировки.

— Здравствуй, Света! А где Лена?

Оказалось, что для обвинения не хватало показаний. Надю вызвали — снова, естественно, свидетелем — и попросили: нужно к показаниям кое-что добавить. А налоговая инспекторша неожиданно не только отказалась писать под диктовку, но и отказалась от предыдущих показаний. Заявила, что они были даны под давлением и угрозами, потребовала внести заявление в протокол. Кагэбэшники так обалдели от неожиданного сюжетного поворота, что сначала даже позволили ей уйти. И лишь потом решили снова посадить, чтобы все-таки добиться нужных показаний. Так что в день ареста Надя еще действительно собиралась на свидание, а в тюрьме уже предупреждали обитательниц десятой камеры, чтобы ждали соседку.

Во второй раз трех суток оказалось недостаточно. Наде избрали меру пресечения, и, когда Настю освобождали под подписку о невыезде, Надя все еще сидела. Я пока не знаю, что было потом. Потому что, как ни странно, дело Кобецкого окутано слишком большой тайной. В Беларуси коррупционные процессы обычно транслируются едва ли не в прямом эфире: режим любит разоблачать тех, кто по каким-то причинам выпал из обоймы. А тут — тишина.

А облисполкомовскую чиновницу Иру, с которой я однажды в перенаселенной камере спала валетом на одной шконке, и вовсе обманули, как первоклассницу с конфеткой. Ее задержали 22 июля прошлого года. Якобы поймали на взятке — пребывание в СИЗО КГБ и полученные там знания о том, как добиваются нужных показаний, привели к сомнению в том, что в следственном управлении этой конторы вообще существуют «чистые» обвинения, — и сказали: «Нас твои мелкие подачки не интересуют, мы ловим крупную рыбу. Нам нужен начальник управления расследования преступлений департамента финансовых расследований Комитета госконтроля Адамович. Вы, Ирина, с ним общаетесь. Помогите нам его зацепить — и мы про вас забудем».

Уже на суде Ира расскажет, что согласилась на сотрудничество, написала под диктовку явку с повинной: будто бы передала начальнику следственного управления ДФР взятку в размере 30 тысяч долларов. Иру отпустили. Предварительно обвешав «жучками». Еще неделю она ходила на работу, общалась с коллегами и Адамовичем, а еще — с его другом-бизнесменом Вячеславом Тринчиным, который тоже интересовал КГБ. А 3 августа Адамовича арестовали. Ира надеялась, что теперь, когда она выполнила обещанное, ее оставят в покое. Но 22 сентября прошлого года ее арестовали по обвинению в получении той самой взятки, о которой обещали забыть. В результате и Адамович сел на три года — притом что никакой взятки он от Иры не получал, и состряпать доказательства не смогли даже кагэбэшники. Зато смогли использовать замечательную статью «бездействие должностного лица». И еще — «приготовление к злоупотреблению служебным положением». А Ире дали шесть лет. В суде она рассказала, как ее использовали кагэбэшники, до суда же — написала заявление в генпрокуратуру о незаконных методах ведения следствия с требованием привлечь виновных к уголовной ответственности. Но это не помогло.

И, наконец, самый простой и самый безотказный способ добыть нужные показания. Кандидат в президенты Владимир Некляев сидел в одной камере с коллегой Адамовича. С ним, обвиняемым в получении взятки, вообще не церемонились. Не искали специально чиновницу или подчиненную, чтобы дала нужные показания, не выстраивали никаких многоходовых комбинаций. Его просто однажды вечером увели из камеры в карцер. А может, это называется и не карцером. У нас в камере говорили «сапог»: подвальное помещение без окон, обитое дерматином от пола до потолка. Такие комнаты встречаются в голливудских триллерах. Мне объясняли: захочешь голову разбить, членовредительством испоганить светлые идеалы КГБ — а не сможешь. Будешь биться в дерматиновое мягкое покрытие. Сокамерника Некляева привели именно в этот «сапог». Потом люди в масках завели туда другого зэка и зверски избили его. А офигевшему очевидцу, не понимающему, что это все значит и что сейчас будет с ним, четко сказали: «Завтра то же самое случится с тобой. Но до того еще вызовут на допрос. Так что у тебя есть один-единственный шанс».

Он воспользовался шансом. И его не били. В суде, правда, он сразу же отказался от всех показаний, данных под давлением. И суд еще не закончен, он тянется уже полгода.

Эти три эпизода — квинтэссенция работы следственного управления белорусского КГБ. Шантаж, «разводка» и пытки — три метода ведения следствия. Других нет. Просто потому, что другим методам со времен Эдмундыча не обучены. Но это тупик. Потому что даже заплечных дел мастера повышают квалификацию и совершенствуют мастерство — к примеру, от гильотины к расстрелу. И только там, в КГБ, все то же тысячелетие на дворе. И ничего не меняется просто от лени и тупости.

Что тут добавить? Только то, что очередное “дело налоговиков” – очень серьёзное дело, по которому ещё проходил зам. начальника ИМНС по г. Минску и ряд других, помельче, лиц.

Хотя, согласимся, ещё и дело “тёмное”, в том плане, что все участники его “темнят”, и широкую публику к подробностям не допускают. Но здесь всё понятно: секретность – это любимая тема спецслужб во всём мире, желание не допустить “утечек”, особенно, если учитывать, что у названных господ “контролёров” вполне могли бы быть высокие покровители.

Впрочем, так и оказалось, покровители вовремя среагировали и, судя по всему, “пацанов” банально выкупили: последние возместили предполагаемый ущерб государству, и нате вам – свобода!

Этих-то, с позволения сказать, “покровителей”, вероятнее всего, и искали. Но не успели… Те пошустрее оказались. 

Ну, а методы и их соответствие этическим нормативам?.. С одной стороны, квалификация современных белорусских “джеймсбондов” крайне низка (по сравнению, скажем, даже со временами СССР), текучка кадров стремительна, что не позволяет организовать “передачу” даже имеющихся навыков, а с другой – нельзя не согласиться с комментарием человека, скрывшегося под “никнеймом” “Dmitry Dmitry”:

Шантаж, «разводка» и пытки — три метода ведения следствия служб безопасности любого независимого государства мира в любые времена и мифический уровень демократии или тоталитаризма тут ни к чему.....

Такова уж специфика “спецслужб” … Неверующим предлагаю обратиться к статье Умберто ЭКО “О шпионах” в сборнике “КАРТОНКИ МИНЕРВЫ. Заметки на спичечных коробках”  – уж его-то точно тяжело упрекнуть в симпатиях к спецслужбам! B хотя стиль изложения, в общем-то, полон иронии, приговор тем не менее суров:

… проблема не в прозрачности, а в компетентности тех, кто должен контролировать дело, непрозрачное по определению…

Вопрос в границах, которые во что бы то ни стало нельзя переступать, и системах контроля. Но не меньший вопрос в тех, кто ставит задачи перед спецслужбами, и очень не хочет, чтобы их хоть кто-нибудь, кроме них самих, контролировал  

БелТА | Генеральный прокурор о содержащихся в СИЗО КГБ оппозиционных политиках

Прокуратура не получала жалоб от содержащихся в СИЗО КГБ по делу 19 декабря о невозможности встреч с адвокатами, - заявил 27 января Генеральный прокурор РБ Г. Василевич, передает корреспондент БЕЛТА.

 

Прокуратура не получала жалоб от содержащихся в СИЗО КГБ по делу 19 декабря о невозможности встреч с адвокатами. Генпрокурор подчеркнул, что соответствующие проверки проводились прокуратурой в СИЗО КГБ 31 декабря 2010 года и 24 января нынешнего. Содержащиеся там фигуранты дела о массовых беспорядках 19 декабря 2010 года не высказывали жалоб по поводу того, что не могут встретиться с адвокатами. В свою очередь старший прокурор отдела по надзору за исполнением законодательства о госбезопасности Генпрокуратуры Андрей Пустошило, проводивший проверку, пояснил, что были посещены все камеры, где проводились беседы со всеми содержащимися там людьми. Жалоб, в том числе и от экс-кандидатов на пост Президента Беларуси и их доверенных лиц не поступало. От родственников и адвокатов фигурантов дела, по словам генпрокурора, жалобы поступали в декабре 2010 года, но в этом месяце их уже нет. Григорий Василевич отметил, что в любом случае, если вдруг возникают проблемы со встречами с адвокатами, то они должны решаться, так как закон предусматривает возможность конфиденциальных встреч. Однако сами адвокаты не должны создавать проблемы, если они отсутствуют.

А зачем жалобы? Неужели у нас отсутствует прокурорский надзор? И вообще - как, интересно,  осуществляются необходимые процессуальные действия, например, допросы, по возбуждённому уголовному делу о массовых беспорядках в г. Минске в декабре прошлого года, без адвокатов? Или никаких действий не производится? 

Например, как сообщает Хартия'97

27 января к кандидату в президенты Андрею Санникову впервые за месяц в СИЗО КГБ был допущен адвокат. Об этом рассказала Алла Владимировна Санникова, мать политика. По словам адвоката, "Дух Андрея Олеговича не сломлен, держится хорошо, нога заживает". Напомним, во время разгона мирной акции протеста против фальсификации итогов выборов кандидат в президенты был жестоко избит спецназом, ему повредили ногу. Андрей Олегович за месяц не получил ни одного письма от родных.

Однако информагенству "Интерфакс-Запад" Павел Сапёлко, адвокат Санникова, сообщил: "Встреча с моим подзащитным А.Санниковым действительно состоялась. Состоялась она не по моей инициативе". Он отказался сообщить, в связи с чем была проведена эта встреча. "Я не будут комментировать данный вопрос", - сказал П. Сапелко. Он также отказался рассказать, где прошла встреча. На вопрос "Вы со своим подзащитным встречались в СИЗО КГБ?", адвокат ответил: "Я могу сообщить лишь то, что он находится под стражей". Такая немногословность связана с тем, что всех адвокатов “связали” подпиской о неразглашении.

В свою очередь, "Белорусский Партизан" по поводу заключённых в СИЗО КГБ по обвинению в «массовых беспорядках» в Минске 19 декабря политиках и журналистах замечает, что

к абсолютному большинству из них, в том числе кандидатам в президенты Владимиру Некляеву, Николаю Статкевичу и Алесю Михалевичу, не допускают не только близких родственников, но и адвокатов, что является грубым нарушением как международных норм, так и белорусских законодательства и Конституции. Тем не менее, генпрокурор (а до этого, кстати, глава Конституционного суда) Василевич на днях цинично заявил, что в результате "проверки" никаких нарушений законодательства в отношении узников КГБ обнаружено не было.

Ага, Григорий Алексеевич?