НОВАЯ ГАЗЕТА | КГБ с доставкой на дом

Материал старый, ещё ноября прошлого года. Но как-то мимо прошёл, а ведь рассказывает о том, как супруга бывшего кандидата в белорусские президенты Андрея САННИКОВА, недавно-таки написавшего на имя действующего президента прошение о помиловании (и, судя по всему, под изрядным давлением, хотя МВД это отрицает – ага, конечно, сознаются они…), начинала свой домашний арест. Ирина ХАЛИП, собственно, и подзаголовок такой оставила – “Как начинался домашний арест”.

Я сидела в микроавтобусе с тонированными стеклами во дворе своего дома и смотрела на улицу. Отныне моей квартирой распоряжался КГБ, и домой я могла попасть только под конвоем. Я видела, как минут через десять после того, как «группа захвата» вошла в подъезд, оттуда вышла моя свекровь. Она растерянно смотрела по сторонам — наверное, искала меня. Но за тонированными окнами микроавтобуса было невозможно ничего и никого рассмотреть.

Спустя полчаса я узнала, что в гостях у нас была не только свекровь — еще и сын моего мужа от первого брака Костя с женой и маленькой дочкой Верочкой. Когда в квартиру ввалились кагэбэшники, никто не удивился.

— Что, опять обыск? — устало спросила моя мама. За полтора месяца она уже пережила три обыска.

— Всем посторонним покинуть помещение! — велели люди в штатском.

— А в чем дело?

— Сейчас сюда привезут Ирину Владимировну.

Больше они ничего не сказали. Костя с женой и дочкой начали собираться. Свекровь пыталась отстоять свое право находиться в нашей квартире: «Я бабушка Дани!» Ей ответили: «Зато вы не являетесь близким родственником Халип». И выгнали.

Мои родители ничего хорошего от этой публики не ждали. Они думали, что меня привезли для какого-нибудь следственного эксперимента — или куда там еще из тюрем вывозят подследственных. Мысль о домашнем аресте им вообще не приходила в голову, как не приходила и всем моим родственникам, коллегам и друзьям. Этого не мог предвидеть никто. Родителям ничего и не сказали. Оставили дверь открытой нараспашку и куда-то ушли. Сказали: «Ждите».

А мне открыли дверь микроавтобуса. Я под конвоем, с трудом сдержавшись, чтобы рефлекторно не сцепить руки за спиной и не встать лицом к стене у подъезда, шла к себе домой. И понимала, что мне домой не хочется. В тюрьме все было понятно. Но как жить с кагэбэшниками в одной квартире,  я не представляла. Только догадывалась, что это будет еще хуже, чем в тюрьме. Собственно, так оно и получилось.

Правда, желание увидеть сына в тот момент, когда мы с конвоирами вышли из лифта, было сильнее любых сомнений и мыслей о будущем. Дверь квартиры была распахнута, и в дверном проеме, в луче электрического света, стоял сын Даня. Тогда ему было три с половиной года. В колготках он казался еще более тонконогим. Даня не сделал ни шага мне навстречу. Он смотрел с недоверием. Я побежала, и он удивленно спросил: «Алиса?!» И прыгнул мне на руки.

Это была наша дотюремная игра. Посмотрев как-то мультик про спасателей диких животных Диего и Алису, Даня объявил, что отныне он — Диего, а я — Алиса. Слово «мама» ушло из обихода минимум на полгода. Потом мне рассказывали родители, как тележурналисты, снимавшие сюжеты в нашей квартире, спрашивали Даню: «Кто тебе подарил эту игрушку?» По их замыслу, он должен был печально говорить: «Мама…» А он отвечал: «Алиса». Коллеги терялись — кто такая Алиса? А это всего лишь спасительница диких животных из мультика.

Сын повис на мне с явным намерением больше никогда не слезать, не отпускать, не расставаться. А я понимала, что нужно что-то объяснить.

— Диего, послушай! — бодрым Алисиным голосом говорила я. Боже, какую ахинею я несла! Но что я еще могла объяснить трехлетнему человеку про этих в штатском? — На меня напали плохие дяди. А эти дяди — хорошие. Они меня спасли и теперь будут охранять, чтобы на нас больше никто не нападал.

— А где твой чемодан? — Даня покосился на тюремный «кешер».

— Плохие дяди украли! — обрадовалась я дополнительному доказательству. Теперь сын точно не спросит, что я ему привезла из столь долгой командировки. Но он и не собирался спрашивать. Даня забыл, что из командировок родители привозят подарки. Он просто висел на мне. Я, прижимая Даньку, пыталась обниматься с родителями, а кагэбэшники тем временем пошли по квартирам в поисках понятых. Суббота, десять вечера.

Наверное, полчаса они ходили по подъезду. Нашли всего лишь одного человека откуда-то с нижних этажей. Наконец додумались позвонить в соседнюю дверь. Открыла соседка Вера, милая пожилая женщина.

Сначала Вера обрадовалась, и мы обнялись.

— Вас насовсем привезли?

— Не знаю.

— Я не понимаю, чего они хотят от меня. Но если вы считаете, что это может вам навредить, я не согласна!

— Да нет же, Вера, мне, наоборот, это поможет! Чем быстрее они найдут понятых, тем быстрее большая их часть уберется отсюда.

— Тогда я согласна.

На этот раз в доме искали не ледорубы, арматуру и деньги, а компьютер. Ну разве не идиоты: сами забрали, сами же и ищут. Долго бродили вокруг осиротевшего модема и глубокомысленно обсуждали, является ли он сам по себе средством связи и можно ли посредством модема, не имея компьютера, «выйти в эфир»? В конце концов решили большинством голосов, что все-таки нельзя.

Когда толпа гэбистов уходила, двое занявших пост смотрели им вслед с искренней завистью: вам-то хорошо, вы отмучились, а нам в этом логове бандитизма еще нужно ночь продержаться… Мне было в тот момент действительно все равно: мы не могли наговориться с сыном. Но когда дверь все-таки хлопнула, пришлось смириться с действительностью в виде двух офицеров КГБ, которым теперь принадлежали ключи от моей квартиры.

Папа засобирался домой. Он не мог находиться в одной кубатуре с кагэбэшниками. Мама, наоборот, заявила, что никуда отсюда не уйдет, потому что не может оставить нас с Даней с этими людьми в замкнутом пространстве.

— Мама, не нужно оставаться в этом аду, — уговаривала я ее. — Иди домой, а завтра приходи. Вы с папой — единственные, кому разрешено со мной общаться.

— И что будет, если я уйду? — справедливо заметила мама. — Утром ты обнаружишь, что в доме кончился хлеб, или молоко, или овощи, а попросить меня зайти в магазин не сможешь. Нет уж, я остаюсь.

Кагэбэшники тихо стояли в прихожей.

— И что мне с вами делать?

— Да ничего, — сказали они, — дайте нам два стула или даже табуретки, мы тут посидим.

Я принесла им стулья. Кагэбэшники сели. Сначала я даже обрадовалась — сидят себе в прихожей, в комнаты не рвутся, — но потом поняла, что диспозиция страшно неудобна для нас. Проход из гостиной или кухни в спальню или наоборот — мимо них.

Уложив Даню, мы с мамой наконец заговорили. Вернее, говорила она. Оказалось, что мне и рассказывать-то почти нечего — тюрьма как тюрьма.

— Ну хоть про следствие расскажи, что там происходит?

— Мам, да какое следствие? Его нет, не было и не будет. Собрали целую следственную группу идиотов, которые должны выполнить команду и сочинить многотомное дело. Не о чем говорить.

Мне действительно не о чем было говорить. Ну не рассказывать же маме, как мы выщипывали брови в тюремных условиях. Не объяснять же ей, что допрашивали меня два раза, и абсолютно формально, для галочки, просто потому, что в любом деле обязательно должен быть протокол допроса подозреваемого и протокол допроса обвиняемого. А потом больше месяца я сидела просто так, с перерывом на детектор лжи, но этим занимались совсем другие люди. Не обсуждать же вертухаев:  «Этот добрый, кипятильник может дать вне расписания, а тот, скотина, ни за что не даст». Дома стало ясно, что в тюрьме не так страшно — там ты надежно отделен от мира железной дверью. А вот дома, когда туда вваливаются враги — от ментов и гэбистов до органов опеки, — и чувствуют себя вправе распоряжаться чужой жизнью и собственностью, действительно страшно.

Так что ночью говорила мама. Она проявила удивительную осведомленность:

— А ты знаешь, что у вас в камере была «наседка»?

— Конечно, но ты-то откуда знаешь?

Оказалось, наши с сокамерницами опасения по поводу того, что родственники «политических» с родственниками «экономических» будут чувствовать классовую вражду, не подтвердились. Сначала на наших родных действительно смотрели не слишком радостно — все-таки сразу почти сорок человек, очереди с передачами увеличились. А потом помогали и советовали — у многих родственники сидели много месяцев, и опыт стал бесценным.

Мама рассказывала, как вваливались в наш дом с обысками, как пытались забрать Даню в детдом, как в квартире было некогда сесть на диван и отдохнуть, потому что кроме гэбистов с обысками там побывали все мировые телекомпании, западные послы, друзья, знакомые — и незнакомые люди. Я не могла привыкнуть к тому, что я дома, и не хотела привыкать. Это был не дом. В тот момент я окончательно поняла, что нет никаких «домашних очагов» и круглых столов, за которыми собирается семья. Есть только ключи, и это единственный символ дома. Если у тебя отбирают ключи, ты можешь хоть все пространство заставить круглыми столами с уютными скатертями — это все равно будет тюрьма или барак.

Под утро я вышла покурить. Опустевшие стулья в прихожей казались скелетами. Кагэбэшники мирно спали в гостиной. Один на диване, второй — в кресле-качалке. Кажется, им было хорошо.

НОВАЯ ГАЗЕТА | Скамейка запасных, или как “кагэбэшники” начали “размножаться”

Сотрудница “Новой газеты” и по совместительству супруга экс-кандидата в белорусские президенты Андрея САННИКОВА с каким-то непонятным усердием продолжает “сливать” некогда, как бы помягче сказать… “охранявших” её работников КГБ. При чём сама всё, судя по всему, понимает, потому как прямо по тексту отмечено, что на её вопрос “А где Витя?” ей отвечают: “А Витю отстранили из-за панибратских отношений”. В данном случае её визави шутит, но в каждой шутке только доля шутки, и такая возможность – отстранения и-за неформально хорошего отношения к “объекту” – вполне себе может оказаться реальностью.

Или это такая форма мести, но не отдельным работникам КГБ, а службе в целом, мести за все мытарства: и лично г-жи Халип, и её многострадального супруга, их ребёнка, её родителей и т.д.? Но это же низко, Ирина Владимировна: причём здесь парни, просто делающие свою работу, – и ведь неплохие в человеческом отношении парни, о чём сами пишите?! А если, напротив, целью является показать, что не всё злодии в белорусских спецслужбах служат, а есть нормальные люди, и именно что – люди? Но тогда, тем более – при чём тут эти парни, “замечательные” качества которых Вы так живо описали?

Впрочем, вопросы это всё больше риторические … Соответственно, самое время перейти, собственно, к материалу автора “Новой газеты” Ирины Халип – “Скамейка запасных: как кагэбэшники начали размножаться”.

За первые два месяца домашнего ареста я изучила все повадки и привычки кагэбэшников. Их было шестеро, по двое в смену, и заступали они на службу без всяких сбоев и подмен. Я знала, что Миша любит разговаривать по телефону, сидя в сортире, а Сергей никогда не закрывает дверцу микроволновки, Леша любит «Шансон-ТВ», а Витя — историческую литературу и Галича, Андрей приносит с собой портативный DVD-плеер, а Михаил круглосуточно читает электронные книги. Но через два месяца началась настоящая круговерть новых лиц. И ближе к суду смена весельчаков начала шутить, что меня пора убить, поскольку весь личный состав КГБ я уже знаю в лицо.

Все началось с замены именно в паре весельчаков-десантников. Однажды на дежурство Леша пришел не с Витей, а с незнакомым улыбчивым человеком. Тот представился Денисом.

— А где Витя? — Я, как бы то ни было, худо-бедно привыкла к этим шестерым (вернее, убедила себя в этом), и всякое вторжение нового человека казалось мне возможной катастрофой. Кто знает, чего от них, новых, ждать и зачем их сюда присылают?

— А Витю отстранили, — загоготал Леша, — из-за панибратских отношений!

Как оказалось, Леша шутил, а Витю просто отправили в командировку. С тех пор Денис время от времени заменял то одного, то другого в смене весельчаков. И абсолютно соответствовал их стилю общения — открытому и дружелюбному. В первый же день он мне в подробностях рассказал, что презирает тех, кто смотрит «Шансон-ТВ» (красноречивый взгляд в сторону Леши), а сам любит смотреть соревнования по снукеру на «Евроспорте». Что своим детям он не позволяет ложиться спать позже восьми вечера. Что он заядлый рыбак — на этой фразе Денис достал мобильный телефон и начал демонстрировать фотографии своего улова в разных местах и в разные годы. Потом моим родителям тоже был выдан кредит доверия — перед ними жестом фокусника появлялся мобильный телефон с рыбьим фотоальбомом. От нас требовался минимум — восхищаться и всплескивать руками, чтобы Денис был абсолютно счастлив.

Леша и Витя в отсутствие Дениса над ним подшучивали, но добродушно. «Дёня всех подкупает своей простотой», — как-то сказал Леша. В этом была сермяжная правда. Если кого мы с мамой и не могли воспринимать как классового врага — так это Дениса. Он всегда сиял улыбкой, был готов помогать, ходил с моей мамой на балкон курить и всячески ее убеждал: «Вы не волнуйтесь, Люцина Юрьевна, все будет хорошо! Ваша дочь непременно выйдет на свободу, не может быть, чтобы ее посадили. Вот я уверен, что потерпеть осталось совсем чуть-чуть!» Мама была ему благодарна.

Однажды Денис пришел утром с заранее виноватым выражением лица и с порога осторожно спросил:

— Владимировна, а какие у вас планы на вечер?

— А вы что, хотите меня куда-нибудь пригласить? — вяло огрызнулась я.

— Понимаете… — затеребил он куртку. — Сегодня вечером Лига чемпионов. Может быть, вы смотрите?

— Нет, не смотрю.

— А может, дадите мне посмотреть?

— Не знаю. Вечером Даня смотрит перед сном мультики.

— А может, вы его уговорите лечь пораньше?..

Потом, ближе к вечеру, пришла мама, и Денис начал «обрабатывать» ее. Шел за ней курить и расписывал прелести грядущего матча. Мама — давняя футбольная болельщица, но тут повела себя жестко: «В этом доме хозяйка — моя дочь. Так что все переговоры ведите с ней».

Денис ходил за мной по пятам и гундел весь день. В конце концов — уломал и в девять вечера счастливо и расслабленно угнездился на диване в гостиной. В кабинете в это время Витя читал «Александра II» Эдварда Радзинского. Мне было решительно некуда податься, и я, напялив куртку, решила провести вечер в тишине на застекленной лоджии: «Ну вот, весь дом занят кагэбэшниками. Мне тут уже негде жить. Ладно, хоть посижу в тишине, с книгой и сигаретой. Давно не приходилось сидеть в тишине…»

Но в тишине я просидела недолго. Денис радостно заколотил в дверь: «Владимировна, один-ноль!!! Пустите покурить, там реклама!»

Чуть позже, когда очередная смена, в которой были и вовсе уже незнакомые люди, пыталась напроситься на Лигу чемпионов, я решила, что больше никаких удовольствий вроде вечернего футбола кагэбэшникам в моем доме не обломится. И твердо заявила:

— Нет, у меня другие планы на вечерний просмотр.

— А что вы будете смотреть?

— «Фабрику звезд»! — сказала я. «Фабрика» шла по другому каналу до поздней ночи и явно перекрывала по времени Лигу чемпионов.

— Вы смотрите «Фабрику звезд»?! Ни за что не поверю!

— Можете не верить, но именно сегодня моя мечта — провести вечер у телевизора за просмотром «Фабрики звезд».

Я предупредила маму: сегодня будем смотреть «Фабрику звезд». Мама после всех мытарств готова была к любому испытанию. Мы это выдержали. Думаю, кагэбэшникам было тяжелее. Утром они уходили со смены мрачнее тучи. Лигу чемпионов показывали раз в неделю. И следующие смены, точно установив, что хозяйка — сука, уже не пытались проситься к телевизору. Они заранее договаривались, кому сегодня повезет и кто из двоих слиняет с дежурства на просмотр футбола. Конечно, это было строжайше запрещено — покидать пост. Но охота пуще неволи. К слову, те, кому везло, никогда не возвращались сразу после окончания матча. Они приходили под утро, наполняя квартиру ароматами алкоголя, и плюхались на диван в гостиной.

Вторым колоритным представителем состава дублеров был Саша. Именно он был в числе моих конвоиров, когда меня переводили из тюрьмы под домашний арест. Но больше его не присылали охранять меня. А спустя два месяца он вдруг снова появился — в смену с тихими «людьми в штатском». Саша был джентльменом: он единственный подавал моей маме пальто, когда она уходила. Именно в его смену меня как-то везли в КГБ на ознакомление с материалами дела. И следователь Лавренчук, решив блеснуть особо секретными знаниями, в своем кабинете сказал: «А вы знаете, кстати, кто вас охраняет? Это такое подразделение… ну, такое… специальное… Короче, они занимаются всякими задачами… как бы это выразиться… физическими…»

На обратном пути в кагэбэшном микроавтобусе я процитировала Саше слова Лавренчука. «Не понял, — сказал Саша. — Мы что, из эскадрона смерти?»

Потом, в смену весельчаков, я пересказала слова следователя десантнику Вите. «Ох и встречу я однажды этого придурка в темном переулке», — кровожадно произнес Витя. Впрочем, если Витя и Леша еще хоть как-то тянули на спецподразделение, то кругленький Саша — никак.

Все остальные «запасные» слились у меня перед глазами в одно «чудище обло». В последние полтора месяца перед судом они начали меняться с невероятной быстротой. От смены «мудаков» к концу не осталось и следа. И я путалась в новых лицах, тем более что все они были похожи друг на друга, как инкубаторские. А уж когда начался суд — и подавно. Влетая в квартиру после дня, проведенного в суде под конвоем, я видела в гостиной кагэбэшника перед телевизором и начинала орать: «Я же вас предупреждала, что запрещаю смотреть в моем доме белорусские каналы!» Кагэбэшник невозмутимо отвечал: «Меня — не предупреждали, я сегодня здесь первый раз». Надо же, а мне казалось, что третьего дня я его уже видела…

Мой сын перестал даже различать их пол. Однажды, вернувшись с вечерней прогулки с бабушкой, Даня проскакал мимо открывшего дверь «новенького» — этот был вообще с длинными волосами, почти хипповского вида, — и закричал:

— Мама, мама, а где же кагэбэшники?

— Да здесь они, куда они денутся?

— А почему мне дверь открыла какая-то тетя?

— Это не тетя, это дядя, и он — кагэбэшник.

— Не-е-ет, — Даня подошел к превратившемуся в соляной столб новому “вертухаю” и внимательно на него посмотрел. — Это же тетя!

Мы с мамой сползали по стене от смеха. Даня смотрел на нас в полном недоумении.

Из всех домашних вертухаев — и основных, и запасных — Денис оказался единственным, кто сообразил, что когда-нибудь мы можем случайно встретиться где-нибудь в городе. И попросил:

— Владимировна, слушайте. Если потом, когда все это закончится, мы с вами вдруг встретимся на каком-нибудь из ваших оппозиционных сборищ, сделайте, пожалуйста, вид, будто вы меня не знаете.

— А что, вы посещаете наши «оппозиционные сборища»?

— Сам-то — ни в жизнь, но если начальство погонит…

Тут вмешался весельчак-десантник Леша: «А вот мне не стыдно за свою службу! Я сам к Владимировне подойду и поздороваюсь!» Кажется, для него это было бы верхом героизма. Что ж, в жизни всегда есть место подвигу.

Другие материалы Халип из серии “Я и КГБ”: “Кино и немцы”, “Арсенал Эдмундыча”, “Диалог с “прорвой” и его последствия: спиться или уехать…”, - правда, не всегда в оригинальном виде, в смысле – с нашими комментариями.

Впрочем, можно поискать и в самой “Новой газете”, например, по “тегу” “КГБ Халип”